Перси Биши Шелли

Перси Биши Шелли
Строки, написанные среди Евганских холмов

Есть в бездонном океане
Скорби, горя и страданий
Много тихих островов,
Где, укрывшись от ветров,
Переводит дух моряк,
Чтобы дальше плыть во мрак:
Нависает небосвод
Тучами над бездной вод,
И свинцовой пеленой
Мгла клубится за кормой.
По пятам за судном мчится
Буря, грозная громница,
Парус рвет, обшивку, снасти,
Разрывает бриг на части,
И корабль, хлебнув сполна,
Смерти зачерпнул со дна,
Погружаясь в глубину,
Словно в сон, идет ко дну,
И во сне, стремясь вперед,
Через вечность он плывет:
В полумраке перед ним,
Смутен и недостижим,
Берег – зыбкая черта,
Отступает, как всегда,
И раздвоен, истомлен
Мореход: не в силах он
Плыть вперед, податься вспять,
Будет зыбь его качать,
Вечный странник, мореход,
В гавань смерти он плывет.

Там, за гранью зыбких вод,
Ждет его любовь едва ли,
Впрочем, вряд ли от печали
Ищет он спасенья в страсти
Или в дружеском участье, –
Грудь пуста, и лед в крови,
Сердце сгинет от любви,
Билась боль в бескровных венах,
Будто бы в тюремных стенах,
Чувства выжжены, побиты
Градом слов, огнем обиды,
Время грубо иссекло
Изможденное чело,
Искривленные уста
Опалила немота,
Так листва под коркой льда
Застывает в пустоте
На декабрьском кусте.
На полночном диком взморье,
Там, где северные зори,
Где стихией многопенной
Шторм ярится неизменный, –
Белый высится костяк,
Словно здесь уснул бедняк,
Не оплаканный никем:
Каменистый берег нем,
Редкий шелестит камыш,
Да кричат на кручах лишь
Чайки, будоража тишь,
Иль водоворот ревет, –
Так поверженный народ
Корчится у ног царя, –
Страшной славою горя,
Скачет тот сквозь павший град,
Где сражался с братом брат, –
Кости здесь теперь лежат,
И бессолнечный рассвет
Сизой мглой прикрыл скелет,
Не ответит он на зов –
Жизни, дум истлел покров.

Да, средь горестей бездонных
Много островков зеленых,
К одному приплыл мой челн,
Легким ветром окрылен,
Слушал я раскат пеана
И грачей призыв гортанный
Над Евганскими холмами, –
Рассекая мглу крылами,
Сизокрыло взмыла стая,
И, величием блистая,
Встало солнце, небосвод
Весь клубился, а восход
Тучи опалил огнем,
И безмерный окоем
Вспыхнул в отблесках лазурных,
Крылья в крапинках пурпурных
Золотым дождем проплыли,
Перистый огонь пролили
На залитый солнцем лес
Средь яснеющих небес,
И вознесся холм пустынный,

И туман сошел в теснины –
Над Ломбардскою равниной
Дымки зыблется граница,
Свет лазурный льет денница
На созвездье городов, –
Словно россыпь островов,
Блещут в море изумрудном,
Лабиринтом многолюдным
Здесь Венеция плывет,
Нежась у отцовских вод:
Амфитриты здесь обитель,
Седовласый повелитель
Вымостил ее чертог,
Волны расстелив у ног.
Боже! Над чертой дрожащей
Вод хрустальных круг блестящий,
Красно-огненный, багровый
Дымки разорвал покровы, –
Как в пылающем горниле,
Купола, колонны, шпили,
Загоревшись, озарили
Алтари мерцавших вод
И пронзили небосвод
Огненными языками, –
Словно жертвенное пламя
Древле в храме Аполлона,
Взмыв, коснулось небосклона.

Город светоносный, чадо
Океана и отрада,
А потом его царица,
Над тобой судьба глумится,
Жертвой стать должна ты вскоре,
Ты могла бы кануть в море,
Если бы благая сила
Одр печальный осенила,
Твой, раба рабов, с челом,
Опозоренным клеймом,
Был бы менее печален
Твой конец среди развалин,
Покрывающихся мхами
И зелеными цветами,
Опадут на дно руины,
Станут острова пустынны,
И рыбак, с ветрами споря
Средь заброшенного моря,
Парус распрямит скорей
И веслом взмахнет сильней,
Чтобы мрачный берег твой
Миновать быстрей, покой
Спящих в той пучине звездной
Не тревожа, иль над бездной
Встанут толпы мертвецов,
Смерти выпростав покров.
Кто, подобно мне, взирает,
Как над городом сияют
Башни в золотистой дали,
Те вообразят едва ли,
Что пред ними лишь гробница, –
Там, во чреве копошится
Ком червей в людском обличье,
Впившись в мертвое величье.
Пусть Свобода отряхнет
Кельтов самовластный гнет
И темницы распахнет,
Где с тобой томятся вместе
В унижении, в бесчестье
Сто прекрасных городов, –
Отрешившись от оков,
Вы бы доблести вплели
В солнечный венок земли,
Гордой ратями былыми.
Иль – погибни вместе с ними, –
Вы не сгинете напрасно,
Солнце воссияет властно
Светом Истины, Свободы,
Как цветы, взойдут народы,
Прорастут сквозь темень лет,
Будет пышен их расцвет.

Что ж, погибни – рухнут стены,
Но останутся нетленны,
Как небес твоих покровы,
Что всегда над миром новы,
Долговечней, чем лохмотья
Времени на бренной плоти
Города с печатью горя, –
По волнам скитальца-моря
Поплывут воспоминанья,
Что закончил здесь скитанья
Гордый Лебедь Альбиона, –
Он, гонимый непреклонно
Из земли своей исконной,
Рассекая ураган,
Плыл к тебе, и Океан
Приютил здесь беглеца,
Радость, окрылив певца,
Песней взмыла, перекрыв
Бури громовой порыв.
О, Поэзии Река,
Щедрая во все века,
С незапамятных времен
Ты текла сквозь Альбион
И доныне не щадила
Славные певцов могилы,
Отчего скорбишь ты ныне
О любимце на чужбине;
Город рабский, словно тучей
Омрачавший дух летучий,
Город мертвецов, ответь,
Чем воздашь ему за честь;
Как Гомер бессмертной тенью
Осенил Скамандр, забвенью
Преграждая путь, Шекспир
Эвон озарил и мир,
И божественная сила
Смерть навеки победила,
Как любовь Петрарки ныне
Пламенеет здесь, в долине, –
В негасимом этом свете
Обретает мир бессмертье, –
Так тебя, поэта кров,
Будут славить средь веков,

Как Свобода окрыленно,
Ввысь летит вдоль небосклона
Солнечная колесница:
Разрушается граница
Меж долиной и холмами,
Словно свет вселенский, пламя
На венецианских башнях –
Отблеск доблестей вчерашних.
Падуя блистает славой,
Восставая многоглавой
Многолюдною пустыней
В ослепительной долине,
Полной зреющих хлебов, –
Скоро в житницы врагов
Пересыпят их крестьяне,
А волы, как на закланье,
На телегах, полных дани,
Словно горы, повлачат
Цвета крови виноград,
Чтоб забылся буйным сном
Кельт, упившийся вином.
Меч не предпочли серпу,
Чтоб скосить господ толпу, –
Что посеешь, то пожнешь,
Приготовь для жатвы нож,
Силу силой уничтожь,
Скорбный край, – что ж, собирай
Свой кровавый урожай.
Горько, что не в силах разум
И любовь покончить разом
С самовластьем – кровью лишь
Пятна рабства удалишь.

В Падуе на площадях
Карнавальных сея страх,
Мать и Сын, немые гости,
Смерть и Грех играют в кости,
А на карте – Эццелин,
И теряя ставку, сын
Впал в неистовство, а мать,
Чтобы сына обуздать,
Обещала хлопотать
Пред австрийскими властями,
Чтоб над этими полями
До гряды альпийских гор
Властвовал он с этих пор,
Став наместником, – и Грех
Рассмеялся, этот смех
Лишь ему присущ, и вот,
Сын и мать за годом год
Укрепляют власть господ
Кровью и кровосмешеньем,
Так расплата с преступленьем
Неразлучны, перемены
Время так несет бессменно.

Падуя, сошел на нет
В ярких залах знанья свет,
И коварный смутный след,
Словно метеор, маня,
Гаснет над могилой дня.
В оны дни под эти своды
Шли паломники-народы,
Светоч твой сиял во мгле
На холодной злой земле, –
Но зажегся в мире ныне
Новый свет, а ты в пустыне:
Деспот грубою пятой
Затоптал огонь святой.

Как в глухой сосновой чаще
Огонек, едва горящий,
Гасит лесоруб норвежский,
Но огонь змеится дерзкий
Огненными языками,
И взревев, коснулось пламя
Свода сумрачных небес,
Озарен безбрежный лес,
Лесоруб простерся в страхе, –
Точно так лежать во прахе,
Тирания, будешь ты:
Ты с надменной высоты
Смотришь на пожар вдали –
Сгинь же в прахе и в пыли!

Полдень снизошел осенний
Припекает зной последний,
Дымки зыбкая вуаль
Мягко застилает даль:
Приглушенное сиянье,
Свет и цвет, благоуханье,
Все смешалось, воздух мглист,
Запотевший аметист
Так сияет иль звезда
В беспредельности, когда
Разорвет небес покровы.
Виноград навис багровый
Над безветренной пустыней,
А вдоль башни сизо-синей
Взмыла дикая лоза
Строем копий в небеса.
На листве – кристаллы слез,
Здесь прошел дитя-Мороз
Легкой утренней стопой,
И размытою чертой
К югу от немой равнины
Громоздятся Апеннины,
Словно острова в оливах
Средь просторов молчаливых,
И покрытые снегами
Вознеслись над облаками
Альпы, будто грея склоны, –
И тогда в мой истомленный
Дух, что замутил родник
Этой песни, вдруг проник,
Снизошел обман святой:
Пусть любовью, красотой
Вечно будет мир согрет,
Да прольется Горний Свет
Музыкой, душой нетленной
Иль моей строкой смятенной
В одиночество вселенной!

Полдень надо мною – вскоре
Встречу вечер на просторе –
Выйдет с юною луной,
Неразлучной со звездой,
С той наперсницею, чей
Свет становится теплей
В блеске солнечных лучей.
А мечты утра, взлетая,
Как ветров крылатых стая,
Покидают островок.
Одиночества челнок
Поплывет к страдальцам вскоре,
И старинный кормчий-Горе
Правит в горестное море.

Есть, должно быть, и другие
Островки среди стихии
Жизни, Горя и Страданий, –
В том бездонном океане,
На седых волнах взмывая,
Вьется светлых духов стая,
Иль, быть может, на скале
Ждут они меня во мгле:
Через миг расправят крылья,
И челнок мой без усилья
В гавань тихую войдет, –
Вдалеке от всех невзгод,
Боли, страсти и грехов
Обрету цветущий кров:
Средь лощин, долин, холмов
С теми лишь, кого люблю я,
Буду жить, любви взыскуя,
Слушать море, гул ветров
И дыхание цветов.
Будет наша жизнь светла,
Но, быть может, духи зла,
Осквернить стремясь приют,
Толпы темные нашлют, –
Эту злобу усмирят
Тихий свет и аромат,
И возвысится душа –
Ветры, крыльями шурша,
На нее прольют бальзам.
Гимны посвящая нам,
Звучно зарокочет море,
И его дыханью вторя,
Вечной музыкой в тиши
Стих прольется из души,
И любовь дыханьем жизни
В этой радостной отчизне
Уничтожит зависть, страсти,
Воцарится братство, счастье,
И земля, к любви готова,
Станет молодою снова.

1818

Перси Биши Шелли
Ода Небу

Первый дух:
Край безоблачных ночей,
Кладезь золотых лучей,
Вечный купол над вселенной,
Был и будешь та всегда,
Беспредельный свод нетленный,
Дом извечных Где, Когда,
Дивный храм, дворец дворцов,
Всех времен обитель, кров
Дел грядущих и веков!

Землю к жизни ты воззвал,
Свет великой жизни дал
Сонму звезд в бездонных безднах,
И косматые планеты
Носятся в пучинах звездных,
Ты зажег миры, планеты,
Пламень солнц в ночной стихии,
Блещут луны ледяные
И светила огневые.

Даже имя твое свято,
Небо, Свет и отблеск света
Вышнего, где, как в зерцале,
Отразился человек,
И тебя обожествляли
На земле за веком век
Люди, преклонив колени, –
Сгинут боги, поколенья,
Ты один избегнешь тленья!

Второй дух:

Юных разумов приют,
Их мечты к тебе прильнут,
Словно мошки льнут к стеклу,
Ослепленные зарницей, –
Старый мир сойдет во мглу,
Воссияет над гробницей
Новым светом мирозданье
И твое затмит сиянье,
Как былой мечты мерцанье.



Третий дух:

Мир! Ты хаосу смешон,
Ты из атома рожден –
Что есть Небо? И что – ты?
Что есть солнца и светила?
Вас на миг из пустоты
Создала благая Сила –
Пыль среди пучин смятенных,
Словно капли в тонких венах,
Промелькнете во вселенных!
Что есть Небо? Сфера, свод –
Росы на заре прольет,
И, раскрыв глаза, цветок
В мире непостижном зрит
Раскаленных солнц поток
В беспредельности орбит –
Миллионы звезд, планет,
Оставляют зыбкий след,
И, мерцая, гаснет свет.

1819
перевел Ян Пробштейн

Эмили Дикинсон

СВИДЕТЕЛЬСТВО БЕССМЕРТИЯ: ЭМИЛИ ДИКИНСОН
(1830-1886)

Эмили Дикинсон опубликовала при жизни только около 10 стихотворений[i], да и то либо под псевдонимом, либо подписывала инициалами. Писала же стихи она всю жизнь, вернее даже не писала, а записывала их на всем, что попадалось под руку – на обороте счетов, деловых бумаг, использованных конвертов. Однако после смерти Эмили младшая сестра Лавиния, с которой та прожила всю жизнь, обнаружила ларец с переплетенными тетрадками по 6-8 листов, в каждой из которых было по 18-20 переписанных набело стихотворений, расположенных в определённом порядке. Как пишет известный литератор того времени, автор журнала «Атлантик», влиятельного и поныне, Томас Хиггинсон, она писала исключительно для себя, в стол. Гораздо больше, чем публикация стихотворений, её волновал вопрос: "Есть ли в моих стихах Жизнь?" Кредо Дикинсон было выражено и в стихах, как в её отрицательном отношении к славе, так и в её отказе подписывать стихи своим именем. Об этом её известное стихотворение 

Я— Никто! А ты кто?

Тоже, как я, Никто?

Тогда нас двое! Не болтай,

Не то попадем в рекламу!

 

Как тоскливо быть Кем-то!

Лягушкой все лето

Толпе почитателей Имя свое —

Квакать на все Болото!

1861 (260 Франклин/ 288 Джонсон) [ii].

 

Примечательно, что Нобелевский лауреат 2020 г. Луиза Глик цитирует это же стихотворение в своей Нобелевской речи, аргументируя тем, что голос Дикинсон — частный голос, которая чувствовала опасность и угрозу в обращении к публике, а публики к ней и предпочитала остаться никем. Превознося частный голос в противовес тем, кто собирает стадионы, Луиза Глик благодарила Нобелевский Комитет за то, что он избрал частный голос[iii], который звучит в США и во всём англоязычном мире на протяжении пяти десятилетий, хотя уже до Нобелевской премии, Луиза Глик собрала все национальные и международные награды.

      Многие, и прежде всего друг семьи, жена профессора астрономии Мэйбл Тодд, считали Эмили гениальной дилетанткой. В первом посмертном издании Тодд и Хиггинсон пытались исправить “огрехи стихосложения”, в частности, рифмы, столь раздражавшие тех, кто был воспитан на классических стихах, синтаксис и пунктуацию, в особенности, обилие тире, столь несвойственное английскому языку и – самое главное – гениальное по своей неожиданности словоупотребление, которое, естественно, разительно отличалось от общепринятого. Примечательна пунктуация Дикинсон: обилие тире, которые так и назвали «тире Эмили Дикинсон». В английском языке тире вообще-то используется довольно редко, а у Дикинсон — тире основной знак, заменяющий и запятые и точки. Внимательный читатель может заметить, что тире Дикинсон — обозначает паузы и цезуры, как в музыкальной партитуре, причем точка в конце стихотворения нередко отсутствует. Такая пунктуация вкупе с обилием прописных букв в середине строки —Дикинсон так выделяла наиболее важные для нее слова—  все это не могло не озадачить американского читателя XIX века.Следует заметить, что после ряда отказов в издательствах Тодд и Хиггинсон просто вынуждены были «исправлять огрехи» синтаксиса, грамматики, пунктуации и стихосложения. Эти “исправленные издания” 1890-1896 гг. впоследствии пришлось изрядно редактировать, возвращая стихам изначальный вид. Тем не менее, даже в тех «причесанных» и удобоваримых для среднего читателя стихотворениях, принесших Эмили Дикинсон первую посмертную славу, несмотря на все исправления, видна гениальность, которую трудно скрыть. Однако Дикинсон как новатор англоязычного стихосложения стала известна широкому читателю только после 1955 года, когда профессор Томас Джонсон издал восстановленное по рукописям Дикинсон собрание её стихотворений, но и оно, как оказалось, ещё не до конца было очищено от многочисленных исправлений. Этот труд предпринял директор библиотеки Бейнеке Йельского университетa доктор Ральф Франклин, издавший более точное собрание стихотворений Эмили Дикинсон в 1998 году.

Она вела странный образ жизни, носила одежду только белого цвета и последние 18 лет не покидала пределов дома, став при жизни своего рода легендой, мифом городка Эмхерст в Массачусетсе. В предисловии к первой книге стихотворений Дикинсон Томас Хиггинсон называет её затворницей и сравнивает с Ундиной, Миньоной и Феклой. Тем не менее, когда отец как казначей колледжа Эмхерст (а затем и брат Остин) устраивал ежегодный прием и приглашал всех видных людей города, Эмили вела себя столь естественно и непринужденно, что, по словам того же, Хиггинсона, трудно было предложить, насколько уединенный образ жизни та вела.

Она никогда не была замужем и прожила всю жизнь в доме, где родилась (кстати, дед поэтессы Сэмюэлл Фаулер Дикинсон был одним из основателей колледжа и даже влез в долги из-за этого, которые впоследствии выплатил его сын Эдвард, отец Эмили). Однако исследователи называют по крайней мере три адресата её любовной лирики – священника Чарльза Уодсворта, редактора газеты «Спрингфильд Рипабликан» Сэмюэля Боуэлса и судью Отиса Лорда, блестяще образованного человека, приятеля отца и политического деятеля, так же, как и отец Эмили Эдвард Дикинсон, избранного в Конгресс США, спикера Палаты представителей Массачусетса, а впоследствии члена Верховного суда штата. Эмили была на двадцать лет младше Лорда, придерживавшегося консервативных взглядов, но это не сказалось на их отношениях. После смерти жены Лорда они сблизились настолько, что одно время даже поговаривали о браке, чему воспротивилась племянница Лорда, Энн Фарли, которая жила с семьей в его доме в Сэйлеме (все три ребенка у его жены Элизабет, урожденной Фарли, были мертворождённые). Стихи Эмили Дикинсон о любви настолько насыщены и обнажены, что многие не без оснований говорят, что побудительным мотивом их создания была несчастная любовь. Однако есть основания полагать, что в случае с Лордом, любовь была счастливой. Она называла его «мой милый Сэйлем» и даже «мой Спаситель» и «мой Христос». Вообще говоря, всё, что делала, говорила и писала Эмили Дикинсон было столь интенсивно, что многие, как например, Томас Хиггинсон, не выдерживали такого напряжения. «Я никогда не общался с кем-либо, кто бы так сильно поглощал мою нервную энергию. Не прикасаясь, она буквально выкачивала её из меня», – писал Хиггинсон своей жене после личного знакомства с Дикинсон в августе 1870ºг. Много лет спустя, уже после смерти Дикинсон, он писал в журнале, вспоминая первую встречу с ней: «Я был безусловно поражён столь чрезмерным напряжением и ненормальной жизнью. Возможно, со временем мне удалось бы преодолеть эту чрезмерность в общении, которая была навязана её волей, а не моим желанием. Я был бы, конечно, рад низвести его до уровня простой искренности и дружбы, но это было отнюдь не просто. Она была слишком загадочным для меня существом, чтобы разгадать её за час разговора».

Она росла живой и общительной девочкой, очень впечатлительной, несколько неуравновешенной и немного экзальтированной. У нее был круг избранных друзей с детских лет в Эмхерстской академии, с некоторыми из них Эмили поддерживала активную переписку даже после того, как она стала добровольной затворницей. Примечательно, что с двумя ровесницами-поэтессами —Эмили Фаулер, в замужестве Форд, которая публиковала стихи в «Спрингфильдском республиканце» и в журнале «Атлантик», а впоследствии издала книгу стихотворений «Мои отдохновения» (My Recreations, 1872), которую она подарила Эмили Дикинсон 10 лет спустя после публикации), а также с Хелен Хант Джексон, поэтессой и писательницей, достигшей известности, удостоившейся лестных отзывов не только Хиггинсона, но и Эмерсона, Эмили Дикинсон поддерживала лишь формальные отношения.  Стихи Эмили Форд были от мира сего с соблюдением всех норм, что не было близко Дикинсон. В свою очередь и Форд считала, что стихи Эмили Дикинсон «прекрасны, столь сконцентрированы, но они напоминают мне орхидеи, воздушные растения, у которых нет земных корней», как она в свое время ответила Холланду, редактору журнала «Скрибнер», которой тот издавал с 1870 г. до своей смерти в 1881 г.). Немудрено, что и Эмили Дикинсон ответила коротко и формально, поблагодарив за книгу. Что же касается Хелен Хант (в девичестве Фиске, дочерью профессора колледжа Эмхерст, по второму мужу Джексон), то в этом случае было несовпадение темпераментов: Хелен Фиске была задирой, напоминала в детстве скорее мальчишку, нарушала дисциплину и сменила шесть школ, пока не остепенилась. Ее первый муж морской офицер Эдвард Хант погиб во время аварии на военной верфи в Бруклине в 1863 г.[iv], а затем 2 года спустя умер от болезни их единственный сын Ренни. Она начала писать, чтобы побороть депрессию и отчаянье. Первые стихи появились в «Вечерней Нью-Йоркской газете» под псевдонимом, а затем уже под своей фамилией она начала широко публиковать и стихи, и прозу, за которые уже получала гонорары. Примечательно, что в то время она жила в пансионе и соседом ее оказался Томас Хиггинсон, с которым у нее установились близкие отношения, основанные на взаимных интересах. Именно от Хиггинсона она узнала о стихах Эмили Дикинсон и так высоко оценила их, что попросила Эмили прислать стихи для анонимной публикации сначала в журнале, а затем в антологии, соглашаясь с пожеланием Эмили. Сегодня Хелен Хант Джексон помнят как автора романов «Век бесчестья» (1881) и «Рамона» (1884), посвященных судьбе американских индейцев. Когда она умерла в 1885 г., менее чем за год до смерти Эмили Дикинсон, в американской прессе появились некрологи и статьи самого Хиггинсона, который также опубликовал сонет памяти Хелен Джексон.  Были статьи и некрологи в «Спрингфильдском республиканце», в журналах « Атлантик», «Век» (Century), и в других изданиях. Эмили Дикинсон была уготована посмертная слава.

Мать болела и была занята собой, и Эмили общалась в основном с подружками, старшим братом Остином, младшей сестрой Лавинией, и—друзьями отца. Отец был известным адвокатом, политическим и общественным деятелем—членом попечительного совета и казначеем колледжа Эмхерст, а впоследствии конгрессменом. Читал же он «серьезные и суровые книги», как писала Эмили, поскольку был при этом верующим пуританином кальвинистского направления. Надо заметить, что Эдвард Дикинсон при всей любви к дочерям, особенно к Эмили, был властным и даже деспотичным отцом, и по свидетельству Ричарда Сиуэлла, автора лучшей литературной биографии Эмили Дикинсон, несколько раз отказывал искателям руки Эмили и запретил той выходить замуж[v]. Она получила неплохое образование, поступила в колледж Маунт Холиок, но проучилась там всего год и вернулась домой, не выдержав жизни вдали от дома и истового религиозного воспитания. Основательница академии, а затем колледжа Мэри Лайонс подразделяла своих слушательниц на три категории: истинно верующие, подающие надежду и безнадёжные. Эмили Дикинсон по ее мнению относилась к третьей категории.  Официально Эмили прекратила занятия по болезни, так как у неё была пневмония, а затем начались проблемы с глазами. На этом её формальное образование закончилось. Все трое детей — Остин, Эмили и Лавиния (Винни) были независимы в суждениях и весьма остры на язык, нередко саркастичны. Так, Эмили называла свою тетю Элизабет «единственным мужчиной по материнской линии» или когда старая и надоедливая дама, которая хотела переехать в их город, допытывалась, какое жильё подешевле в Эмхерсте, Эмили ответила: «На кладбище, можно сэкономить на переезде»[vi].

   Хотя Эмили Дикинсон и писала в первых письмах к Хиггинсону в апреле 1862 г., что до зимы того же года сочинила всего одно-два стихотворения, писать стихи она начала гораздо раньше и к тому времени ей было написано более 300 стихотворений. Далее, она писала Хиггинсону о том, что спросить мнение о своих стихах ей некому, что тоже не совсем верно, поскольку и Сэмюэл Боулз, редактор газеты «Спрингфилдский республиканец», которого прекрасно знал Хиггинсон, не только читал, но и публиковал стихи. Впоследствии Эмили в письмах жене Джосайи Холланда Элизабет, которую Эмили называла сестрой и переписывалась всю жизнь, посылала  стихи памяти ее мужа и памяти Сэмюэла Боулза. Переписка Эмили Дикинсон была обширной, и многие стихи она посылала в письмах кузинам Норкросс, Холландам и многим другим, не говоря уже о жене брата Сьюзан Гилберт-Дикинсон, которая была её постоянной читательницей и корреспонденткой. Более того, Эмили тщательно скрывала своё, так сказать, происхождение, так как принадлежала к одной из самых известных семей города и штата»: дед, основатель колледжа Эмхерст, отец, известный адвокат и политический деятель, председатель попечительного совета и казначей колледжа, и даже брат Остин, приобретавший все большую известность, в доме которого останавливался Эмерсон после лекции — ей нужно было оставаться инкогнито ещё и потому, чтобы узнать непредвзятое мнение о своих стихах. Среди поэтов, наиболее близких ей, Дикинсон называет Китса, Роберта и Элизабет Браунингов, из прозы выделяет Рёскина, Томаса Брауна и – Откровение Иоанна. Странно, что она не назвала ни Шекспира, творчеством которого она увлекалась всю жизнь настолько, что Отис Лорд послал ей в 1880 г. как рождественский подарок «Полный конкорданс Шекспира» (Коуден Кларк, Бостон, 1877)[vii]. Цитаты и аллюзии на Шекспира рассыпаны в ее письмах, и даже в самом первом письме к Хиггинсону была аллюзия цитата на Шекспира» «Честь сама себе служит залогом» (см. стр. 11 прим. 15). Следует также отметить, что у пуритан Новой Англии было настолько сдержанное отношение к Шекспиру, что его произведения не были включены в программу колледжа Эмхерст, а президент колледжа др. Хичхок в своем инаугурационном обращении объяснил, почему Шекспир не был включен в программу: «Ибо несмотря на его великолепные моральные качества, он несомненно был вольнодумцем  (букв. “libertine” — либертином), в принципе и на практике» (еще суровее он охарактеризовал творчество Александра Поупа, отметив «распутство и неприличие»[viii]. Он также предупредил своих слушателей не поддаваться «очарованию стиля или мысли» в современной литературе, «которые скрывают неверие или атеизм» от молодых умов, очарованных «умом и блеском»[ix].

Сиуэлл даже полагает, что её ответ Хиггинсону был до того скромен, что мог умышленно или неумышленно ввести в заблуждение: она не упомянула ни Эмерсона, ни Генри Дэвида Торо, ни Джейн Остин, ни сестёр Бронте («Джейн Эйр» была одной из её любимых книг, и портреты Шарлотты и Эмили Бронте и Джейн Остин были в её спальне). Китс безусловно был близок ей своим обожествлением красоты. Однако небезынтересно, что все три поэта — Китс, Роберт Браунинг и его жена Элизабет — преодолевали в своей поэзии личностное «я» —то, что  Китс называл «негативной способностью» (negative capability), — как поэт объяснял в письме братьям Д. и Т. Китсам, это «способность находиться во власти колебаний, фантазий, сомнений, не имея привычки назойливо докапываться до реальности и здравого смысла»[x], что в свете предыдущего письма, а также письма Рейнольдсу от 3 февраля 1818 г. о том, что «поэзия должна быть высокой и ненавязчивой, такой, чтобы, проникая в душу, потрясала или изумляла её не своими приемами, а внутренней сутью»[xi], говорит о стремлении Китса преодолеть личностное я[xii]. Роберт Браунинг преодолевал своего авторское «я» в драматической поэзии, что привело другого модерниста — Эзру Паунда к созданию так называемой «теории маски», а Элизабет Браунингº— «псевдопереводами», как в «Сонетах с португальского», в которых собственные стихи и чувства к возлюбленному скрыты за отсылкой к вымышленной португальской поэтессе. Если Эмили Дикинсон и пыталась преодолеть свое земное «я», то лишь иронией и самоиронией, как в стихотворениях «Яº— Никто! А ты кто?» (260 Франклин/ 288 Джонсон), «Коль к Смерти я не смогла прийти» (479 Франклин /712 Джонсон), «Жужжала муха надо мной» (591 Франклин /465 Джонсон), «Это письмо моё миру» (Письмо мое для мира здесь 519 Франклин /441 Джонсон) или «К Пробелу от Пробела» (484 Франклин/761Джонсон) и других, которые разбираются ниже. Кроме того, она сама писала: «Когда я говорю Я о себе как о Действующем лице (букв. Representative, представителе) Стихотворения— я не имею в виду — меня— но предполагаемое лицо». Если у Роберта Браунинга — диалогизм и драматическая поэзия, основанная на повествовании, нарративе, то у Дикинсон — драматический диалог с воображаемым собеседником:

Ты прав — да «узок путь» —

И «тесны там Врата» —

«Немногие»— Ты прав опять—

«Найдя» — «войдут» туда[xiii]—

 

Так дóроги—порфиры!

Цена Дыханья ведь —

А «Скидка» лишь Могила —

У Маклеров как— «Смерть»!

 

А после — Рай Небесный —

Для Добрых — «Дивиденды» —

А всех Плохих — в «Тюрьму»

По-моему —

 

(ок. 1861, 249 Франклин/ 234 Джонсон).

 

На вопрос Хиггинсона, знакома ли она с творчеством Уитмена, Дикинсон ответила, что Уитмена не читала, но слышала, что стихи его неприличны. Стало быть, окружение Дикинсон отвергало её гениального современника. Даже удивительно, что из столь добропорядочной, кальвинистско-пуританской, адвокатско-академической среды Новой Англии могла явиться гениальная поэтесса с такой независимостью суждений. Быть может, в этом кроется одна из причин того, что Дикинсон отошла от общества и замкнулась в себе. Более того, она добилась у своего пастора разрешения не посещать церковь по субботам по здоровью (вещь немыслимая для пуритан), а в стихах её слышны богоборческие мотивы. У неё был глаз художника, созерцательная натура и возвышенная душа. Даже в письмах Дикинсон видны и необычность её мировосприятия, и яркость ее натуры, а главное— поэзия рвется из каждой строки. Как писала Мэйбл Тодд в предисловии к стихам Дикинсон, в письмах Эмили — не только музыка поэзии, но нередко встречается даже рифма. И это заставляет русского читателя провести параллель с Мариной Цветаевой. Близки они верой в своё избранничество, в то, что истинный поэт выражает дух языка и народа (на Дикинсон повлияло, несомненно эссе Эмерсона «Поэт», в котором тот писал, что поэт — цельный человек, представитель и выразитель всего народа: «Поэт — выразитель [букв. «the sayer» — говоритель или сказатель], нарекатель [букв. «the namer — даватель имен] и представитель красоты»[xiv]). Близки они также интонацией и синтаксисом. Тем не менее, различий между Дикинсон и Цветаевой больше, чем сходства. Если у Цветаевой— языковая роскошь, интенсивность, даже раскаленность чувства, то у Дикинсон—раскаленность, насыщенность и бесстрашие мысли при полном отстранении, самоиронии (даже на собственную смерть она смотрит иронично), выраженными скупыми языковыми средствами. «Моя поэзия бедна (или скупа)», — говорит Дикинсон, употребляя английское слово “frugal”.

 «Так разум погружен в себя— не в силах различать— спросить же некого. Коль думаете— что дышит он [стих]— и досуг найдете мне сказать о том— моя признательность не будет мешкать. Когда я допустила ошибку – и Вы не побоитесь указать её—я буду лишь искренне уважать—Вас»,—пишет она Томасу Хиггинсону в одном из первых писем к нему. Я вкладываю свое имя — и прошу Вас, — не будете ли вы так доры, Сэр— сказать мне, что правдиво? Что вы не выдатите меня — нет нужды просить— ибо Честь сама себе служит залогом»[xv]. Её больше всего интересовало «Есть ли в стихах моих Жизнь», что на мой взгляд, указывает на «органическую теорию Сэмюэля Кольриджа», который сравнивал литературное произведение с растением. Эту идею позаимствовал у Кольриджа и развивал Эмерсон в своих лекциях и эссе «Поэт». После того, как Хиггинсон нашел её стихи неорганизованными и хаотичными (совсем как Ходасевич в рецензии на «Молодца» Цветаевой), она отвечает: «А в этих [стихах]— больше порядка? Благодарю Вас за Правду. У меня не было Царя, а сама я управлять не могу, и когда пытаюсь стать организованной— моя маленькая мощь взрывается— и я обнажена и обуглена. Кажется, Вы назвали меня “Своенравной”. Поможете ли исправиться? Полагаю, что гордость, от которой захватывает Дух в Сердцевине Чащи— не Гордыня. Вы говорите, что я признаюсь в мелких ошибках и забываю о крупныхº— Ибо могу разглядеть правописание— а Невежества не вижу— вот приговор моего Наставника».

            Она впитывала в себя мироздание, как губка, и всё глубже погружалась в него, стремясь найти ответы на глубинные вопросы бытия. Не случайно поэтому Хиггинсон, к сожалению, посмертно, воздал поэтессе должное и в предисловии к первой книге Дикинсон сравнивал ее поэзию с творчеством гениального английского поэта-провидца Уильяма Блейка. Время, пространство, космос, мироздание, жизнь, смерть и вечность— круг тем, к которым она возвращалась постоянно. Однако этим не ограничивалась поэзия Эмили Дикинсон. С детства она была близка к природе, знала ботанику, названия цветов, растений и деревьев.

Примечательно ее стихотворение «Приятель узкий мой в траве» (1096 Ф / 986 Дж.э), посвященное, если всмотреться в образы — ужу:

 

Приятель узкий мой в Траве

Катается подчас—

Вы с ним встречались? Разве нет—

Заметен всякий раз—

 

Траву как будто гребешок—

Рассёк —Пятнистый там

Пробор раскроется у Ног—

Смыкается потом—

 

Ему по нраву больше топь —

Что для Пшеницы холодна—

Его босым Мальчишкой я

Нередко наблюдал —

 

На солнце резко, как Кнутом

Рассечена трава сперва —

Хотел нагнувшись, взять— потом

Сомкнулась вновь трава —

 

Природы маленький Народ

Я знаю, а они меня —

Сердечность мною движет

И чувство к ним храня—

 

Другим не видел я его

В компании иль одного —

Дыханье сжато, как спираль— 

Костей же вовсе ноль.

(перевод мой — Я.П)

 

Более того, она интересовалась, геометрией, химией, физикой, астрономией и посещала лекции как вольнослушатель лекции в колледже Эмхерст. Вот стихотворение, где излюбленная тематика соединена с химией:

1097 Франклин / 1063 Джонсон *

 

Свидетельствует об Огне

Серая Пыль, Зола –

Почтите же Пламя в ней—

Что догорело дотла—

 

Пламя взметнётся Светом

И отгорит в одночасье—

Лишь химики после смогут

Узнать составные Части—

 

Ок. 1865

 

      Первое же посмертное издание стихов Дикинсон, отредактированное и опубликованное Мэлбл Тодд и Хиггинсоном скорее по просьбе Лавинии, нежели из понимания гениальности и значительности созданного поэтессой, разошлось необыкновенно быстро. Кстати, Лавиния вначале обратилась к Сьюзен Гилберт Дикинсон, жене брата, с которой Эмили дружила с 16 лет и которая была постоянной корреспонденткой и адресатом многих стихотворений Эмили. Однако Сьюзен, с которой у Эмили сложились непростые отношения дружбы-вражды и которая, возможно, испытывала ревность, поскольку сама писала стихи, очень долго разбирала стихотворения, думала начать с журнальной публикации, и тогда Лавиния обратилась к Мэйбл Тодд (если бы не ее энергия, книга стихотворений Эмили Дикинсон вряд ли появилась бы вообще, во всяком случае в 1890 г., как о том пишет Сиуэлл). Из ларца извлекли другие тетради, были изданы вторая и третья книги, затем свели их в один корпус, стали собирать стихи, щедро разбросанные Эмили в письмах к друзьям, и вновь редактировали и переиздавали.  «Исправили» и всё своеобразие её ассонансных и диссонансных рифм, неправильности синтаксиса, и главное— её пунктуацию, где основным знаком было тире, заменявшее ей и запятые, и точки: рукопись ее похожа на музыкальную партитуру, где тире указывает на паузы и цезуры.

Так продолжалось до 1955 г., когда, как было сказано выше, крупнейший исследователь творчества Дикинсон Томас Джонсон издал её стихи в первоначальной редакции, хотя ещё остались, так сказать «следы» первоначальной редактуры, что исправил уже в 1998ºг. Ральф Франклин, который был директором библиотеки Бейнеке редких книг и рукописей Йельского университета. Вот уже более 100 лет стихами Дикинсон зачитывается весь англоязычный мир, но слава её давно перешагнула языковые рубежи. На немецкий её стихи переводил Пауль Целан, который, по мнению Гарольда Блума, потому столь великолепно перевел стихи Дикинсон на немецкий, что увидел родственное себе в «её гимнах отрицания, который в своих стихах обращается “Ни к Кому” и не поддающиеся интерпретации стихи, так же как стихотворения Целана, который, как считает Блум увидел в стихах Дикинсон не только нечто родственное своему творчеству, но и Кафки[xvi]. Стихи её мощно притягивают силой духа и мысли, завораживают искренностью и необычностью. Ассонансными и диссонансными рифмами, которые казались современникам неуклюжими, Дикинсон предвосхитила пути развития англоязычной поэзии ХХ века, в частности рифмы Дилана Томаса и Сильвии Плат. Стихи Дикинсон до сих пор актуальны в англоязычной поэзии до такой степени, что такие непримиримые противники, как традиционалист и  последователь Лонгина Гарольд Блум в «Западном каноне» и постмодернист Чарльз Бернстин, один из лидеров современной американской языковой поэзии, сходятся в признании её необычного видения мира и гениальности её мысли. Блума восхищает насыщенность стиха Дикинсон мыслью и неповторимая парадоксальность самой этой мысли. Как пример Блум цитирует стихотворение под номером 761 (по изданию Джонсона, хотя издание Франклина 1998 более точное). Привожу для точности подстрочный перевод:

From Blank to Blank -
A Threadless Way
I pushed Mechanic feet -
To stop - or perish -
or advance -
Alike indifferent -

If end I (reached) gained [xvii]
It ends beyond
Indefinite disclosed -
I shut my eyes - and
groped as well
'Twas (firmer) lighter - to be Blind -

 

      От Пробела к Пробелу —

Путем Бесследным (без нити)

Толкаю Механические стопы —

Остановиться — или погибнуть — или идти вперед —

Равно безразлично —

 

Если я выиграю (достигну) в конце,

Он заканчивается вне пределов

Выявленных неопределенностей —

Я закрыла глаза — и шла наощупь —

Легче (тверже) — быть Слепой —

 

Вот попытка передать это в стихотворной форме:

 

К Пробелу от Пробела —

Без Нити Путь —

Я ставлю механически стопу —

Чтоб стать — погибнуть — иль шагнуть —

Не важно мне ничуть.

 

Когда бы преуспела —

Была бы вне предела

Всех невозможностей —

Закрыв глаза — наощупь шла —

Слепые зрят ясней —

 

(484 Франклин Ок. 1862/761Джонсон ок. 1863)

 

Блум вспоминает нить Ариадны, «Нору» Кафки, слепоту Мильтона. Однако если слепота Мильтона была вынужденной, то у лирической героини Дикинсон — её собственный выбор для того, чтобы перестать видеть пустоту, ибо явными становятся лишь неопределенности. Блум цитирует Эмерсона говорившего, что руины или пустота — это отражение нашего собственного зрачка[xviii]. Бернстин цитирует стихотворение, найденное в письме к жене брата Сьюзан:

 

Убогий дар, ущербность слов

Расскажут сердцу

О Ничто —

«Ничто»  — та сила, что

Мир обновит с основ —

 

(1611 Франклин / Джонсон 1563, ок. 1883)

 

В интервью Стивену Россу из лондонского журнала «Вулф» Бернстин говорит о том, что другое изречение Дикинсон: «Разве вы не знаете, что “Нет” — самое яростное слово»— всегда было его девизом. Поэзия бедна, убога, это— частное дело, поэзия не служит для достижения каких-либо целей…Моя поэзия — домашняя (частная), непритязательная (странная, сварливая, низкая)…». В итоге, Бернстин едва ли не приходит к такому же взгляду на поэзию Дикинсон, что и Блум: «Я интерпретирую поэзию Дикинсон ближе всего к отрицательной диалектике. Ничто в смысле— не что-то одно: варианты вокруг пустого центра. Услышать о ничто — значит стать лицом к лицу с утратой, отчаяньем, скорбью; невосполнимым. Ничто не восстанавливает мир. Восстановление— это опять-таки нечто другое. Сотворить заново. Обновить», — говорит Бернстин цитируя девиз Паунда[xix]. Дикинсон не доверяет слову, красноречию, многословию:

 

Страшусь того, чья речь бедна —

Безмолвных опасаюсь —

Я заболтаю болтуна—

Поспорю с краснобаем —

 

Того ж, кто взвешивает Слово

Когда все расточают вмиг —

Да, я боюсь такого —

Страшусь, что он Велик —

 

 (663 Франклин, ок. 1863/543 Джонсон, Ок. 1862)

 

Возникает такое чувство, что Эмили Дикинсон не только совершенно беспощадна к себе, но и к языку, который пытается преодолеть в попытке докопаться до сути. Не случайно в двух вариантах стихотворения 1876 г. многозначное английское слово “accent” может переводиться как «слово», «язык», не только как «акцент», «произношение» или «ударение»:

 

Franklin 1388 /1358 Johnson

 

The Treason of an accent
Might Ecstasy transfer —
Of her effacing Fathom
Is no Recoverer —

2 вариант (Johnson):

The Treason of an Accent
Might vilify the Joy —
To breathe — corrode the rapture
Of Sanctity to be —

 

Подстрочный перевод: предательство акцента (языка, слова) может преобразить восторг до неузнаваемости, из этих обезличивающих (обезображивающих) глубин нет спасения (бук. выздоровления). Второй вариант подчеркивает и развивает эту мысль: предательство акцента (языка, слова) может затмить (уничтожить, низвести на нет) радость; дышать — (значит) уже разъедать восторг (радость) грядущей святости.

Иными словами, Дикинсон, на мой взгляд здесь высказывает мысль о том, что изречённое слово, язык извращает мысль, идеальное представление, то есть родственная Тютчеву идея: «Мысль изречённая есть ложь»:

Вар. 1

 

Предательство Акцента

На дно Восторг сведёт —

Из тех Глубин забвенья

Спасенья нет

 

(вариант: В Той Глубине забвенья /Выздоровленья нет)

 

Вар. 2: 

 

Предательское Слово

Губитель Радости

Дышать — губить восторг

Грядущей Святости —

 

Думается, что здесь— идея, родственная той, которую высказал Платон: творчество как имитация имитации, неизбежная деформация, то есть, опять-таки «Мысль изреченная есть ложь». Понимание слова «accent» как «слово», «язык» подтверждает и перевод изречения Ральфа Уолдо Эмерсона: “One accent of the Holy Ghost/ The heedless world hath never lost”: «Но слово одно Духа Святого/Не утратил беспечный мир». Дикинсон докапывается также до психологических глубин, исследуя даже собственное сознание и подсознание:

 

Когда Умом здоровым

Исследуешь Болезнь,

Здоровьем, как покровом

Ход Мысли затемнён —

 

Когда ты вновь над Пропастью

Идёшь срезая прут,

Что спас тебя от Гибели —

Меж скал случайный Куст —

 

Таков душевный склад —

Преодолев страдания

Свидетельства спасения

Подвергнуть испытанию —

 

            (Ок 1865 Франклин/ ок. 1864 Джонсон, 957)

 

      Поэзия Дикинсон— трансцедентальна, о чем писал в статье «Поэтические истины Эмили Дикинсон» Ст. Джимбинов[xx]. Однако помимо упомянутых Джимбиновым нонконформизма и индивидуализма, высказанных Эмерсоном в эссе «Вера в себя» (или «Самодостаточность»—“Self-Reliance”) и в книге «Представители человечества» (Representative Men), Дикинсон, как и Уитмен, разделяет веру Эмерсона в то, что поэт является представителем всего народа, провидцем и выразителем не только незыблемых истин, но и новых идей, выраженных по-новому, добытых из языка, который Эмерсон уподобляет «окаменевшей поэзии» (“fossil poetry”), тем самым сравнивая труд поэта с трудом геолога или шахтера. «Поэт — творец (букв. делатель) языка», — пишет Эмерсон[xxi]. Несмотря на подобную близость взглядов и на то, что Эмили Дикинсон присутствовала на лекции Эмерсона в Эмхерсте 11 декабря 1857 г., а потом и на обеде в его честь, а ночевал мудрец из Конкорда в соседнем доме у её брата Остина, она тем не менее, послала стихи не ему, а Томасу Хиггинсону, как заметил Гарольд Блум[xxii].

Сильны в творчестве Дикинсон и богоборческие мотивы, о чем также пишет Ст. Джимбинов в упомянутой статье. Вот к примеру, 1577 Франклин / Джонсон 1545:

А Библия — старинный том[xxiii],

Что Ветхим Старцам Духи

Святые диктовали,

А темы — Вифлеем—

Наш древний Дом — Эдем[xxiv],

Там Сатана  верховодит —

Иуда —первый там Банкрот —

И Трубадур — Давид  —

Большая Бездна — Грех

Бороться должен с ним —

А мальчик «в вере» одинок[xxv] —

«Погибель» всем другим —

Когда б Певец поведать смог —

Пришли б ребята сразу —

Всех чаровал Орфей —

Не проклинал ни разу —

            (ок. 1882)

 

В этом стихотворении слышен протест не против Бога, но против того представления о Боге, которое было ей навязано с детства, воспитанной в строгой безрадостной вере пуритан-кальвинистов, к которой принадлежала её семья. В те годы было сильно так называемое движение возрождения (revival), которому положил начало известный теолог и проповедник Джонатан Эдвардс (170-1758), который соединил томизм с теорией самодостаточности (Self-reliance) и покаяния, призывая прихожан поглубже заглянуть в собственную душу, признать греховность человеческой природы и покаяться. С течением времени, вся семья   Дикинсон — кто искренне, а кто формально (видимо, сестра Винни и брат Остин) примкнули к этому движению, которое резко отвергала Эмили. (В скобках следует отметить, что смысл, вкладываемый в понятие «самодостаточность» Эдвардсом, кардинально отличается от того, который вкладывал Эмерсон в одноименном эссе 1841 г. У Эмерсона — упор на нонконформизм и право личного выбора каждого, даже если это выбор человека, находящегося в меньшинстве). Как пишет Линдалл Гордон в биографии Эмили Дикинсон «Жизни, как заряженные ружья»[xxvi], молодой Эдвард Дикинсон, отец Эмили, выбрал себе жену, руководствуясь принципами пуританского священника Джона Беннетта, изложенными в книге «Письма молодой даме» (Letters to a Young Lady, 1789), переизданной в 1824 г., за четыре года до того, как Эмили Норкросс вышла замуж за Эдварда Дикинсона 6 мая 1828 г., и это издание привезла с собой в Эмхерст. В своей книге Беннетт предупреждает женщин не писать ничего более возвышенного, нежели письма (и поэтому известное стихотворение Дикинсон иронично начинается со строки: «Это письмо моё миру») и впредь она будет посылать стихотворения в письмах, как замечает Гордон[xxvii]. Этим, однако, иконоборчество и протест Эмили Дикинсон не ограничивается. Она даже пытается спорить с Писанием, как в ее известном стихотворении:

We never know how high we are

Till we are asked to rise

And then if we are true to plan

Our statures touch the skies -

The Heroism we recite

Would be a normal thing

Did not ourselves the Cubits warp

For fear to be a King –

    (1197 Франклин/1176 Джонсон)

 

Не знаем мы, как высоки,

Пока не просят встать —

Но если замыслу верны,

Мы небесам под стать —

 

Обычным стал бы Героизм,

О коем речь ведём —

Когда бы локти не сгибали

Из страха быть Царём —

   (Ок. 1871 Франклин/Ок. 1870 Джонсон)

 

(Перевод Яна Пробштейна)

 

Строка “Did not ourselves the Cubits warp” (буквально: если бы не деформировали, уродовали, коробили локти; причем, у слова “warp” есть еще значения «ползти на четвереньках» и «отклоняться от намеченного пути»), а слово “Cubit”  —  «локоть» является еще и мерой длины, как в русском (прибл. 45 см.), так и в английском языке, но можно представить и молитвенно сложенные руки, поднятые ко лбу, а локти  будут неизбежно согнуты. Что же до «локтя» и зашифрованного иконоборчества Дикинсон, то эта строка — скрытая аллюзия на Матф. 6:27: «Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» (Which of you by taking thought can add one cubit unto his stature?) — цитата из Нагорной проповеди, и проповедуется здесь как раз смирение. Поэтому большинство переводчиков неправильно передают этот образ, как «гнуть спину», «занижать рост» и т.д.— это выводит стихи чуть ли не на бытовой уровень, а речь — о Страшном Суде, о том, что Э. Дикинсон готова держать ответ только перед Богом, как сказано в её другом стихотворении, и конечно же этот ответ держать не перед «Королем», как перевели некоторые, но перед Царем Небесным.

 

Мы не знаем — как высоки —
Пока не встаём во весь рост —
Тогда — если мы верны чертежу —
Головой достаём до звёзд.

Обиходным бы стал Героизм —
О котором Саги поём —
Но мы сами ужимаем размер
Из страха стать Королём.

     (Перевод Веры Марковой)

 

 

Помимо того, что ритмика и в целом интонация скорее в духе Бориса Слуцкого, чем Эмили Дикинсон, не совсем понятно, о каком чертеже идет речь (разумеется о Божьем замысле), а строки «Но мы сами ужимаем размер/Из страха стать Королём» — помимо всего прочего, неуклюжи. Кроме того, речь, конечно, о том, что геройство, воспетое в легендах и преданиях, станет будничным, если мы каждый миг и каждый час готовы держать перед Богом ответ, поэтому перевод этого стихотворения нивелируется и у такого мастера, как М.ºА.ºЗенкевич:

 

Не знаем, как велики мы:
Откликнувшись на зов,
Могли бы все восстать из тьмы
До самых облаков.

Тогда б геройство стало вдруг
Наш будничный удел,
Но мелко мерим мы наш дух,
Боясь великих дел.

 

            Речь, конечно, не о «доблестях, о подвигах, о славе», но о том, чтобы измерять свои дела Божьим замыслом, не забывать о Царстве Небесном и — не гордыня ли это?º— «быть Царем». Ближе других к пониманию этого стихотворения подошел ниспровергатель авторитетов, “enfant terrible” перевода и подпольный человек А. Ситницкий, который, кажется, поносит всех и вся, считая себя едва ли не гением, однако, сам он не в ладах с языком:

 

Как ты узнаешь, что высок

Пока ты не воскрес?

Но, если верен плану был,

Коснёшься ты Небес,

Тогда и стал бы Героизм

Привычкой, каждым днем,

Однако, сам ты Локоть гнешь

Из страха стать Царем.

 

            Помимо того, что у Дикинсон речь о том, чтобы быть призванной (на Суд), восстать (а Воскресение лишь подразумевается), локоть можно сгибать, а гнуть — спину.

В последние годы она даже не посещала церковь, что не только было «неслыханной дерзостью для Новой Англии», как о том пишет Джимбинов[xxviii],  но это грозило бы Эмили Дикинсон отлучением, если бы не её мудрость и здравый смысл: предварительно она добилась официального разрешения пастора не посещать церковь (очевидно, по состоянию здоровья, так как у неё были проблемы с глазами). Тем не менее, ни атеистом, ни агностиком она не стала:

 

«Ты за Мной?» Тебя не знаю —

В каком твой Дом краю?

 

«Я — Иисус из Иудеи —

Сейчас — в Раю» —

 

А есть ли колесница?

Ведь Путь далёк теперь  —

 

«Не уступает Фаэтону —

В Могущество поверь» —

 

Грешна — «А я — Прощенье» —

Ничтожна — «В Царстве Том

Последний Первым станет —

Входи в мой Дом» —

 

(825 Франклин/ 964 Джонсон, Ок. 1864)

 

Гарольд Блум цитирует письмо Эмили Дикинсон о вере судье Отису Лорду, другу отца, который, возможно, стал её гражданским мужем после того, как овдовел (об этом тоже пишет Блум): «Мы верим и не верим сто раз в Час, что делает Веру гибкой» (это дало название книге Джеймса Макинтоша «Гибкая Вера» (Nimble Faith), замечает далее Блум). — Что делает и Неверье равно гибким (англ. “nimble”), и никто — включая саму Эмили Дикинсон — не может быть полностью уверен, во что она верила (если верила во что-то)». Однако её поэтизация страданий, то, что она называла себя «Императрицей Голгофы» и то, что она боготворила Могущество, которое в Писании стоит между Царством и Славой» делает её Высоким Романтиком сродни Вордсворту, Шелли и Китсу[xxix].

Эти идеи Блум во всех своих книга — «Западный канон», «Гений» и «Как читать и зачем» — связывает у Эмили Дикинсон с идеей Возвышенного (Sublime), основываясь не только на идеях Лонгина, Бёрка, Канта, Шопенгауэра, Кольриджа, но и на Ветхом Завете. Как известно, греческий философ I в. н. э. Лонгин, которого поначалу ошибочно смешивали с Кассием Лонгином, философом III в. н. э., в своем трактате «О Возвышенном» выдвинул пять основных принципов: 1) великие мысли; 2) благородные чувства; 3) возвышенные характеры 4) возвышенное словоупотребление (лексика) 5) композиция. Первые три — наиважнейшие, так как являются даром природы, не искусства[xxx]. При этом Лонгин говорит об отделении света от тьмы, цитируя Ветхий Завет: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт. 1:3), а затем и восклицание Аякса из «Илиады»:

 

Зевс, наш владыка, избавь аргивян от ужасного мрака!

Дневный свет возврати нам, дай видеть очами!

И при свете губи нас, когда уже так восхотел ты![xxxi]

 

Однако Дикинсон не боится мрака, в чем, как замечает Блум, кроется различие между её взглядами и прагматизмом Эмерсона:[xxxii]

 

Мы привыкаем к Темноте —

Когда потушен Свет —

Так Лампой на прощанье нам

Посветит наш Сосед —

 

Миг — нерешительно стоим

Ведь ночь в новинку нам —

Но зренье приспособим к ней —

И снова Путь наш прям —

 

Насколько же огромней Тьма —

Те Вечера Ума —

Ни знака не подаст Луна

Звезда — внутри — темна—

 

Наощупь Смелые бредут —

Порою прямиком —

Чтоб в дерево уткнуться Лбом —

Привыкнув к Тьме потом —

 

Быть может, изменилась Тьма —

Иль к Полночи наш Взгляд

Привык — и Жизнь сама

Идёт — почти пряма.

 

(428 Франклин/ 419 Джонсон, ок. 1862)

 

            Не думаю, что Эмерсон, который основывал свое учение о трансцендентализме на идеях Канта, был прагматиком. Он был идеалистом и ввёл также понятие «сверхдуши» (Oversoul), что в современном понимании может соответствовать коллективному бессознательному Юнга. Философ, который писал об интуиции, о загадочности бытия, утверждал, что духовное (душа) важнее телесного, — не прагматик. Для Дикинсон — это аксиома, в отличие, скажем, от её современника Уолта Уитмена, который в «Песне о себе самом» писал о равенстве тела и души. При этом, как в стихотворении 484 Франклин/761Джонсон («К Пробелу от Пробела») и 1611 Франклин / Джонсон 1563 («Убогий дар, ущербность слов»), цитированных выше, Дикинсон, предвосхищая экзистенциализм, стремится заглянуть в «Ничто», ступить за грань познаваемого и Бытия. Возвышенное у Дикинсон связано также со «Страхом и трепетом», хотя с трудами датского философа Сёрена Кьеркегора она вряд ли была знакома. Ее понимание «Страха и Трепета» (“Awe” на английском) восходит к Ветхому Завету:

 

Нет, смертный трепета не зрел,

В жилище не был вхож,

Однако по соседству с ним

Природа смертных всё ж.

 

При мысли о жилье ужасном

Стремишься наутёк —

Лишает воли к жизни даже

Не мысль — один намёк.

 

А к возвращенью указать

И Дух не в силах путь —

Перевести лишь дух — наш труд —

Работа лишь вздохнуть.

 

«Я не сожжен, — как Моисей

Писал, — хоть видел лик» —

Физиогномика — я знаю —

Такой была в тот миг.

                        (1342 Франклин ок. 1874 / Джонсон 1733, дата не установлена)

 

Дикинсон продолжает оказывать влияние на английское стихосложение: её синтаксис и — особенно ассонансно-консонансная рифма, которая так раздражала современников, встречается и у Дилана Томаса, и у Сильвии Плат, поэтов изощренной техники и роскошных метафор, но у Дикинсон— непревзойдённая интенсивность и мощь мысли, сконденсированные в стихе. Надо заметить, что в ранних стихах Эмили Дикинсон ритм и синтаксис более упорядочены, а рифмы гораздо точнее. Очевидно, с течением времени поэт обретал все большую свободу самовыражения. Пик её творчества приходится на 1860-1865ºгг.

Один из моих коллег, профессор-медиевист, специалист по Шекспиру, метафизической поэзии и Мильтону, не так давно заявил: «У Дикинсон 1600 стихотворений, полторы тысячи из которых о смерти». Во-первых, странно было слышать подобное от человека, который преподает английскую литературу от Чосера до Мильтона (его излюбленный поэт). Во-вторых, стихи Дикинсон не столько о смерти, сколько о преодолении бренности, наполнении смыслом жизни, что как раз сближает её с английскими метафизиками и Блейком. В этом смысле, можно сказать, что основная тема Л. Толстого— смерть, причем даже в гораздо большей степени, чем у Дикинсон. Действительно, в круге тем стихотворений, подробно описанных в статье Т. Венедиктовой[xxxiii], смерть—жизнь—небо занимают едва ли ни центральное место, однако, как уже было отмечено выше, они полны иронии и самоиронии, в них нет ни скорби, ни причитаний, ни жалости к себе, что говорит не только о твердости духа, но и о вере. Кстати говоря, нередко у Дикинсон — смерть, похороны — это метафора, за которой скрыты вполне земные страсти. Так стихотворение «В моем Мозгу — звон Похорон …» (340 Франклин/ 280 Джонсон) на самом деле посвящено объяснению с Самуэлем Боулзом, редактором газеты «Спрингфилдский республиканец», который часто бывал в доме Дикинсонов, в основном для встреч с отцом Эмили и Винни, видным адвокатом и политическим деятелем. Впоследствии Боулз и Эмили сблизились настолько, что она приняла общий интерес к литературе и к ее стихам (Боулз опубликовал несколько стихотворений Эмили без подписи, как она сама пожелала), что она влюбилась в него, но он был женат, и ответ его был, очевидно, довольно решительным, если не резким. В итоге был написан ряд стихотворений, как указанное выше (и следующее за ним):

В моем Мозгу — звон Похорон —

Скорбящих череда

Ходила взад-вперед— пока

Не прояснился Смысл— когда

 

Расселись — Служба началась,

Как барабанный бой —

Он бил и бил в мозгу — пока

Не онемел мозг мой —

 

Вот стали Ящик поднимать —

И трещина в Душе —

В Свинцовых Сапогах опять —

Бьёт Колокол уже —

 

Все Небеса заполнил Звон,

Жизнь — Ухо, но без Тишины —

Мы с Тишиной здесь — Чужаки —

Одни, сокрушены —

 

Сломалась Разума доска —

Я полетела вниз опять—

О Мир я билась всякий раз

И — перестала знать —

 

1862 Франклин /1861 Дж

 

Так что это стихи о неразделенной любви, а расширенная метафора похорон показывает насколько убийственной была весть, которая привела к утрате иллюзии.

      Стихи Дикинсон давно переводят на русский язык. Из поколения в поколение как профессиональные переводчики, так и любители, навсегда заворожённые её стихами, пытаются передать их по-русски, как впрочем, и на многих других языках. Одной любви, однако, далеко недостаточно — требуется не только виртуозное владение словом, ритмом и рифмой, чтобы передать кажущуюся простоту и очарование стихов Дикинсон, но и умение отказаться от находок, от эффектности, уводящей от смысла и замысла. И – если не соразмерный поэтический дар, – то хотя бы определенная мера таланта. Неудачи постигали и маститых переводчиков – Веру Потапову (1910-1992), Ивана Лихачева (1904-1973), который попал в ритмическую ловушку и пытался эквиметрично перевести стихи Дикинсон сочетанием четырехстопного и трехстопного ямба с мужскими рифмами, то есть с ударением на последнем слоге (восходящее в английском языке к гимнам Айзека Уоттса (Isaac Watts), английского поэта-протестанта XVII в. Бенджамин Франклин переиздал книгу гимнов Уоттса в Америке).  У Уоттса было три размера: так называемый «общий метр» — сочетание четырехстопного и трехстопного ямба; «длинный размер или метр» — целиком написанный четырехстопным ямбом, и «короткий (или усеченный) метр»: 3-3-4-3 (у Дикинсон нередок и двустопный ямб).  То, что в английском было новаторством — отказ от пятистопного ямба, который преобладал в англоязычной поэзии, оказалось ритмической пошлостью на русском – нечто напоминающее “классическое” советское стихотворение: “Рабочий тащит пулемет, / Сейчас он вступит в бой”. Причем в расчёт не принимались пиррихии, пропуски ударений, которые и делает любой размер неповторимым, как в едва ли не самом известном стихотворении Дикинсон “Because I could not stop for Death” (479 Франклин, 712 по изданию Джонсона):

 

Because I could not stop for Death -
He kindly stopped for me -
The Carriage held but just Ourselves -
And Immortality.

We slowly drove - He knew no haste
And I had put away
My labor and my leisure too,
For His Civility –

 

В последней строке первой строфы, при том, что это трехстопный ямб — только одно основное ударение (и два вспомогательных).

 

Коль к Смерти я не смогла прийти,

Кавалер явился в Карете,

И вот вдвоём мы уже в пути,

И с нами — Бессмертье.

 

Неспешной наша поездка была —

Не гнал Он напропалую,

И я отложила досуг и дела,

Учтивость ценя такую.

 

Проехали Школу, где Детвора,

Забросив уроки, резвилась,

На нас глазели Хлеба в Полях,       

За нами Светило садилось –

 

Верней, оно миновало нас,

Пронзив росой на закате, –

На мне из Шелка Накидка была,

Из легкого Газа – Платье.

 

И вот – мы у Дома, который мне

Казался – Холма не выше –

Карниз давно погребен в Земле –

Едва заметна Крыша—

 

Века пролетели, и каждый был

Короче Дня в Пути –

И мне открылось, что Лошади

Несутся к Вечности –

 

(Ок. 1862 Франклин/ Ок. 1863 Джонсон)

 

          В этом стихотворении, полном иронии и самоиронии, совершенно неожиданной в жанре элегии, тем более для XIX века, высказано отношение Дикинсон не только к смерти, но и бытию: как верующий человек она полагала, что истинная жизнь, жизнь вечная, начинается только по завершении жизни земной. Это подчеркивают и образы стихотворения: Смерть она уподобляет кавалеру, траурное шествие — прогулке, себя — невесте, но одновременно и покойнице (обе одеты в белое), а на облучке кареты — Бессмертие. Они проезжают все стадии жизни — детство, труд, зрелость, двигаясь на Запад, к заходу Солнца (что также необычно, если сравнить с европейской элегией, которая по преимуществу статична), минуют временное пристанище — собственную её могилу, в чем также немало иронии, несясь — к Вечности.

            В более поздние годы Дикинсон обратилась к хорею, что также нередко переводят буквально, не учитывая пиррихиев и получается нечто вроде: «Нас водила молодость / В сабельный поход».

            В советское время считалось, чтобы стихи хорошо звучали по-русски, а для этого нужно было прояснить смысл, пригладить и рифму, и синтаксис, и словоупотребление. Так, стихотворение Эмили Дикинсон, написанное приблизительно в 1863 г., 764 Франклин / 754 Джонсон знаменито своими неправильностями:

 “My Life has stood — a Loaded Gun —

In Corners — till the Day…” —

 

И поколения англоязычных читателей справедливо удивлялись: в скольких углах одновременно может стоять одно ружьё? Вот как перевел эту строфу Аркадий Гаврилов

Стояла Жизнь моя в углу

Заряженным Ружьём —

Но вот Хозяин взял меня —

И мы ушли вдвоём —

 

Для сравнения перевод Веры Марковой:

 

Стояла Жизнь моя в углу —

                        Забытое ружьё —

                        Но вдруг Хозяин мой пришел —

                        Признал: «Оно — моё!»

 

Мотив опознания действительно присутствует (но без прямой речи у Дикинсон), однако угол — как и полагается — один. Тем не менее, можно рискнуть вслед за Дикинсон нарушить правила:

Заряженным Ружьём — в Углах —

Стояла Жизнь Моя —

Пришёл Хозяин — опознал —

С собой унёс Меня —

   (Перевод Яна Пробштейна)

 

 Другую трудность представляет последняя строфа:

 

            Though I than He — May longer live

            He longer must — than I —

            For I have but the power to kill,

            Without — the power to die —

 

Речь не только о том, что ружьё — или лирический герой властен лишь убивать, но не властен умереть, а о том, что — опять-таки с синтаксической неправильностью, с эллипсисом (He longer must — than I… — напрашивается вопрос: “What?” or “To do what?” — «Что?» или «Сделать что?»), но мысль высказанная непростая: лишь смерть — залог бессмертья (такая же, как в стихотворении “Because I could not stop for Death”— о котором было сказано выше).  

Хотя Его переживу —

Век Его дольше — ведь —

В моей лишь власти убивать —

Нет власти умереть —

   (Перевод Яна Пробштейна)

 

Опять-таки для сравнения — перевод Аркадия Гаврилова:

 

Мой век длиннее — не дано

Нам заодно стареть —

Могу я только убивать —

Не в силах умереть.

 

Как раз по Дикинсон, длиннее век человека, который может достичь жизни вечной. У Веры Марковой несколько ближе к оригиналу (хотя так же, как у Гаврилова — инфинитивная рифма):

 

Пусть он и мёртвый будет жить —

Но мне — в углу — стареть —

Есть сила у меня — убить —

Нет власти — умереть.

 

Следует заметить, что у Дикинсон тщательно скрыты все биографические намёки, но поводом для написания этого стихотворения мог послужить раздор в семье, когда брат Остин, женатый на подруге Эмили Дикинсон Сьюзан, сошёлся с очаровательной женой профессора астрономии Мэйбл Тодд, которая стала его любовницей. Эмили приняла сначала сторону Сьюзан Гилберт Дикинсон, а её сестра Лавинияº— сторону брата, который, как свидетельствует Ситуэлл, не был счастлив в браке. Надо сказать, что Мэйбл Тодд, которая выросла в столице страны  Вашингтоне, где общалась с друзьями отца, известными учеными и литераторами, среди которых был Генри Дэвид Торо, окончила несколько курсов бостонской консерватории, где училась по классу фортепиано, прекрасно пела, играла на фортепиано и рисовала, сама писала и стихи и прозу, и уже до указанных событий сумела так покорить сестёр (хотя Эмили, уже к тому времени затворница, слушала сверху из своей комнаты, в благодарность посылая с Лавинией вниз лишь стихи), что после смерти Эмили Мэйбл Тодд завладела почти всем архивомº— переплетёнными тетрадками и совместно с Томасом Хиггинсоном исправляла и издавала стихи настолько, что даже издание профессора Джонсона 1955ºг. ещё несёт на себе следы тех исправлений, которых практически нет в издании 1998 г. Ральфа Франклина, бывшего директора библиотеки редких книг и рукописей Йельского университета, а в 2016 г. президент общества Дикинсон заслуженный профессор университета штата Нью-Йорк в Баффало Кристана Миллер издала ещё одну редакцию стихов Дикинсон, расположив их так, как они были переплетены, вернее, сшиты, транскрибируя и сравнивая все варианты — найденные в стихах, доставшихся Сьюзан и в письмах к ней и к другим адресатам, а также в архивах[xxxiv].

Издала Кристана Миллер в соавторстве с Даунхоллом Митчеллом отредактированное полное издание «Писем Эмили Дикинсон»[xxxv]. Читая эти письма, удивляешься не только их количеству, но и обширному кругу чтения Эмили, причем ее письма подразумевают, что ее адресаты также читали это книги: наряду с пьесами Шекспира, «Потерянным раем» Джона Мильтона, стихи Эдмунда Уоллера, своих излюбленных Роберта и Элизабет Браунингов, она цитирует также романы «Дэвид Копперфильд» Диккенса, «Мельница на Флоссе» Джордж Элиот и даже «Европейцы» Генри Джеймса, опубликованный в 1878 году. Кроме того, в бумагах Дикинсон нашли стихотворение Джорджа Герберта «Заутрени» (“Matins”), переписанные рукой Эмили Дикинсон, и поэтому сначала авторство этого стихотворения было приписано ей, что недвусмысленно указывает на влияние английской метафизической поэзии на Эмили Дикинсон, как отметил Сиуэлл[xxxvi] (в скобках отметим, что широко известны метафизических поэтов после ряда эссе Т. С. Элиота[xxxvii]). Влияние метафизической поэзии видно, например, в таком стихотворении 1862 года (401 Франклин / 365 Джонсон):

 

Посмеешь ли увидеть Душу в Белом Жаре?

Тогда склонись у двери—

Обычно красный— цвет Огня—

Когда Руда живая

Преодолеет Пламя,

Она взметнётся в Горне

Бесцветно, но тот свет —

Неосвящённый Блеск.

В любой деревне есть Кузнец,

Чьей наковальни ровный звон

Есть символ Горна Горнего —

Беззвучные рывки —внутри—

Что очищают Молотом в огне

Нетерпеливую руду

Пока Искомый Свет

Горнило не отринет—

Ок. 1862

 

Расширенная метафора кузницы, горнила как Божественного огня, в котором очищается от шлака обыденности и переплавляется Душа родственна, как заметил Сиуэлл[xxxviii], не столько английском метафизикам — Донну, Герберту, или Генри Воэну, сколько их новоанглийскому сверстнику пуританину священнику и поэту Эдварду Тейлору (ок. 1642/1645— Англия— 1729, Уэстфилд, Массачусетс), который передавал присутствие Бога и Божественный промысел через обыденные вещи, как например, паук, плетущий паутину или лужайка для боулинга.

Как известно, в стихах Дикинсон редко встречается непосредственная реакция на события политической, экономической и социальной жизни, однако в ее письмах немало ироничных и даже саркастичных замечаний, как на русско-турецкую войну («Исправление Границы обходится Земле слишком дорого»). После убийства президента Гарфилда во время президентской кампании 1884 г., наткнувшись на фразу «секрет, известный всем» (open secret), она пишет Элизабет Холланд, которую называла сестрой: «Какая забавная Ложь эта фраза! Она говорит о Политиках. До того, как я напишу тебе опять, у нас будет новый Царь. Разве моя сестра —Патриот?»[xxxix].

Кто-то не так давно заявил, что поэзия Дикинсон в какой-то мере похожа на поэзию Пастернака. Больших антиподов трудно представить даже по отношению к природе, к жизни, не говоря уже о метафорическом видении мира Б. Л. Пастернака, изощренности звука, образа.  Дикинсон — об избранничестве и аристократизме (и в этом — она антипод Уитмена, хотя в другом у них немало общих воззрений, восходящих к философии Эмерсона и американского трансцендентализма). Дикинсон никогда бы не воскликнула: «Сестра моя — жизнь». Для неё истинное бытие, бессмертие, начинается только после ухода из этого мира, но и на жизнь, бренное бытиё, она смотрит иронично: докучливая муха летает между мной и Царем, жужжит». В своей предсмертной записке она написала: «Призвана назад» (“Was called back”).  

Перевод в принципе—вещь невозможная, а перевести целую книгу стихов Дикинсон невозможно вдвойне – столь редки бывают удачи. Достичь глубины прозрений минимальными выразительными средствами, отказаться от украшений, красноречия, вместо этого сделать стих шероховатым — задача не из простых. К идеалу можно лишь стремиться. Бог перевода, так же, как и оригинальных стихов,— в деталях. Вот другое знаменитое стихотворение Дикинсон (656 Франклин/ 520 Джонсон):

Я рано встала — пса взяла —

До моря близкий путь —

Русалки поднялись со дна —

Чтоб на меня взглянуть —

 

И множество пеньковых рук

Тянули корабли

Ко мне — для них была я мышь

На краешке земли —

 

И тут-то начал башмаки

Мои лизать Прилив —

Потом за пояс обхватил —

Потом к груди прилип —

 

Похоже, он меня хотел,

Как капельку, слизнуть —

И в страхе побежала я —

Чтоб в нём не утонуть —

 

Он от меня не отставал —

На пятки наступал —

И подсыпал мне в башмаки

То жемчуг, то опал —

 

Но встретив Город на пути,

Он встрече был не рад —

Отвесил вежливый поклон

И повернул назад.

(Перевод Аркадия Гаврилова)

 

Русалки поднялись из подвала (basement), как в доме, а фрегаты — не просто корабли — обитали на верхних этажах. Хорошая рифма «прилив» — «прилип» — в духе Дикинсон (хотя именно в этом месте у нее рифма более-менее точная: “shoe — too”). Далее Дикинсон перечисляет предметы женского туалета, а не просто части тела:

 

I started Early – Took my Dog –

And visited the Sea –

The Mermaids in the Basement

Came out to look at me –

 

 

And Frigates – in the Upper Floor

Extended Hempen Hands –

Presuming Me to be a Mouse –

Aground – upon the Sands –

 

But no Man moved Me – till the Tide

Went past my simple Shoe –

And past my Apron – and my Belt

And past my Boddice – too –

 

And made as He would eat me up –

As wholly as a Dew

Upon a Dandelion's Sleeve –

And then – I started – too –

 

And He – He followed – close behind –

I felt His Silver Heel

Upon my Ancle – Then My Shoes

Would overflow with Pearl –

 

Until We met the Solid Town –

No One He seemed to know –

And bowing – with a Mighty look –

At me – The Sea withdrew –

 

(По Франклину — ок. 1863 г).

 

Кроме того — и это важно — подчеркивается, что море-прилив — мужчина, который её домогается:

Я вышла рано — Пса взяла —

Направив к морю Путь —

Русалки из Подвала —

Поднялись, чтоб взглянуть —

 

Фрегаты с верхних Этажей

С Пенькою на Руках

Тянулись, думая — вот — Мышь,

Застрявшая в Песках —

 

Мужчин же не было — пока

Не выбежал Прилив —

Простые Башмачки —Передник—

Корсет мой замочив —

 

Он сделал вид, что съест Меня —

Запрятав целиком —

Как Львиный Зев в Рукав — Росу —

Я прочь тогда — бегом —

 

Но мне на Пятки наступал

Серебряный Каблук —

А после в Туфли Жемчуга

Он мне насыпал вдруг —

 

Пока мы в Город не вошли —

Где был Он Чужаком —

Сверкнув глазами, поклонился —

И отступил потом —

 

   (Перевод Яна Пробштейна)

 

      В те годы, когда все, переводившие с английского, были увлечены Дикинсон (так же, как с немецкого— Рильке) в семинарах, которыми руководили В.ºВ.ºЛевик, Арк.ºА.ºШтейнберг, Э.ºГ.ºАнаниашвили, я стихи Дикинсон не переводил. Начал же переводить только тогда, когда я начал преподавать Э.ºДикинсон, причём и это сделать было непросто, поскольку стихи Дикинсон трудны для понимания, не поддаются интерпретации, точнее, возникает большой соблазн упростить её мысль, сделать её более доступной. На мой взгляд, перевод стихов Дикинсон о природе наиболее удался Александру Величанскому (1940-1990), прекрасному поэту, замечательному переводчику (в том числе и с греческого, который он знал с детства), но долгие годы известному лишь по стихам “Под музыку Вивальди”, положенным на музыку супругами Никитиными, а «бедность» и безыскусность более позднихº—О.ºА.ºСедаковой, хотя она перевела сравнительно немного стихотворений Дикинсон, и Аркадию Гаврилову (1931-1990), которому очень мало удалось опубликовать при жизни, но в посмертно изданной книге “Избранного” (М., 1993) переводы из Эмили Дикинсон представлены довольно полно и в целом удачно. Величанский всё же — очень значительный поэт и как переводчик более изобретателен и разнообразен. Переводы всех указанных переводчиков, равно как и переводы О.ºСедаковой, Т.ºСтамовой, Г.ºКружкова, И.º А.º и Т.ºГрингольц, А.ºКудрявицкого  и многих других, включая автора этих строк, вошли также и в том «Стихотворения. Письма» Эмили Дикинсон в серии «Литературные памятники» (М., Наука, 2007), основной корпус которого состоит из переводов Арк. Гаврилова, подвижника, всю жизнь, посвятившего творчеству Эмили Дикинсон. Примечательно, что в изданиях Джонсона и Франклина у стихов Эмили Дикинсон нет названий, вместо этого они пронумерованы, что соблюдается ныне не только всеми издателями, но и переводчиками.

Ян Пробштейн

 

---

[i] Ральф Франклин в полном издании стихотворений Эмили Дикинсон 1998, Variorum edition in 3 vols. (см. библиографию), уточняет, что при жизни Эмили Дикинсон было опубликовано 10 стихотворений, причем некоторые по много раз,  например, 95 Franklin / 137 Johnson “Flowers — Well, if Anybody” было опубликовано  5 раз в разных изданиях 1864 г. (см. Franklin, Ralf. Variorum Edition in 3 vols. Volume III, pp. 1531-1532.

[ii] Здесь и далее перевод стихотворений и писем Дикинсон, а также прозы, если это не оговорено особо, мой – Я. П.

[iii]Glück Louise. The Poet and the Reader. Nobel Lecture 2020.   https://www.nybooks.com/articles/2021/01/14/louise-gluck-nobel-lecture-poet-and-reader/?utm_medium=email&utm_campaign=NYR+Nobel+lecture+Judd+Washington+public+health&utm_content=NYR+Nobel+lecture+Judd+Washington+public+health+CID_1de6b829a0527c24d515b9fc55942f71&utm_source=Newsletter&utm_term=The+Poet+and+the+Reader

[iv] Аркадий Гаврилов в своей статье пишет, что майор Хант погиб во время гражданской войны; это не совсем так. См. Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson. Cambridge, MA: Harvard University Press [1974], 1994, p. 578.

[v] Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson. Cambridge, MA: Harvard University Press [1974], 1994, p. 153. Об этом, в частности, писала миссис Даль (Dall, 1822–1912), писательница, лектор, поборница прав женщин, которую цитирует Сиуэлл, но он также приводит и опровержение Винни, которая писала, что «отец был благороднейшим человеком и никогда не препятствовал нашим дружбам после детства».

[vi] Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson. Cambridge, MA: Harvard University Press [1974], 1994, p. 238. 

[vii] Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson. Cambridge, MA: Harvard University Press [1974], 1994, p. 651.

[viii] Цит. по: Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson, p. 353.

[ix] Цит. по: Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson, p. 390.

[x] Китс, Джон. Из письма Д. и Т. Китсам 22 декабря 1817ºг. Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М.: Издательство московского университета, 1980, с. 351.

[xi] Китс, Джон. Из письма Д.ºГ.ºРейнольдсу 3 февраля 1818 г. Там же. С. 352.

[xii] Эти идеи Китса подвигли Т.ºС.ºЭлиота на создание понятия «объективного коррелята» и теории «внеличностной поэзии» или, как принято говорить, идеи деперсонализации.

[xiii] Ср. Матф. 7:13-14.

[xiv] Emerson, Ralph Waldo.  The Poet. //Selected writings. New York: Random House, 1950. P. 321.

[xv] В оригинале: “Since Honor is its own pawn” (букв. «залог» как в ломбарде)— аллюзия на Шекспира. Фраза встречается в пьесе «Два веронца» (her honor’s pawn, I, iii, 47), “…my honor’s pawn” (Ричард II, I, i, 74, IV, i, 79); “my honor is at pawn” (2 Henry IV, II, iii, 7); “pawn my honor for their safety…” («Цимбелин» I, vi, 194).

[xvi] Bloom, Harold.  Genius. New York: Warner Books, 2002. P. 353.

[xvii] В скобках даны черновые варианты, как у Джонсона, так и у Франклина.

[xviii] Bloom, Harold.  The Western Canon. New York: Harcourt Brace, 1994. Pp. 292–293.

[xix] Впервые: Bernstein, Charles. Interview to the Wolf magazine.  //P. 58// http://www.wolfmagazine.co.uk/images/BernsteinInt.pdf. Исправленный вариант: Bernstein, Charles. Wolf.// Pitch of Poetry (Chicago The University of Chicago Press, 2016), 276–278.

[xx] Джимбинов Станислав. Поэтические истины Эмили Дикинсон.// Эмили Дикинсон. Стихотворения. Письма. М.: Наука, 2007. С. 384.

[xxi] Emerson Ralf Waldo.  The Poet.// The Selected Writings. New York: Random House, 1950. P. 329.

[xxii] Harold Bloom. Genius. New York: Warner Books, 2002. P. 348.

[xxiii] В рукописи (и у Miller 2016: 636) подзаголовок: «Диагноз (зд. оценка) Библии мальчиком». Когда племянник Нед Дикинсон пропустил по болезни Воскресную школу, с ним занималась Эмили Дикинсон, а после этого написала стихотворение, которое отправила Неду и, очевидно его родителям, брату Остину и его жене Сьюзан. Вар. 1 строки: «Библия — Нерасказанный Том /Написанный Неизвестными Мужами/ Под диктовку (под руководством) святых Духов» (Miller 2016: 636)

[xxiv] Вариант: Бытие — Предшественник Вифлеема (Miller 2016: 636). Франклин и Джонсон дают без разбивки на строфы, у Миллер — деление на катрены.

[xxv]  Вар. стр. 11:  Там верующих мальчиков — секут  (“Boys that believe are bastinadoed” — букв. сечь палкой подошвы стоп).

[xxvi] Lyndall Gordon. Lives Like Loaded Guns. Emily Dickinson and Her Family’s Feuds. (London: Penguin, 2010). Название — аллюзия на известное стихотворение Дикинсон  “My Life has stood — a Loaded Gun”  (764 Франклин / 754 Джонсон «Заряженным Ружьем — в Углах —/ Стояла Жизнь Моя), о котором речь ниже.  Подзаголовок «Эмили Дикинсон и семейный раздор», подразумевает раздор в семье, когда обнаружилось, что брат Остин, женатый на подруге детства Эмили Сьюзан Гилберт Дикинсон, вступил в связь с Мэйбл Тодд (Эмили приняла сторону Сьюзан, осуждая брата, а Лавиния — сторону брата).

[xxvii] Lyndall Gordon. Lives Like Loaded Guns, p. 23.

[xxviii] Джимбинов Станислав. Поэтические истины Эмили Дикинсон.// Эмили Дикинсон. Стихотворения. Письма. М.: Наука, 2007. С. 385.

[xxix] Harold Bloom. Genius. New York: Warner Books, 2002. P. 348-9.

[xxx]  Цит. по: Longinus. On the Sublime. //Hazard Adams. Critical Theory Since Plato. Orlando, Florida: Harcourt Brace Jovanovich, 1992. P. 75–79.

[xxxi] Longinus. On the Sublime. P. 80. Гомер. Илиада. XVII; 645–647. Пер. Н. Гнедича.

[xxxii] Bloom, Harold. The Western Canon. New York: Harcourt Brace, 1994. Pp. 297–298.

[xxxiii] Венедиктова Татьяна. Тематический лексикон поэзии Э. Дикинсон.// Эмили Дикинсон. Стихотворения. Письма. М.: Наука, 2007. С. 398-420.

[xxxiv] Miller, Cristanne, ed. Emily Dickinson’s Poems As She Preserved Them. Cambridge, MA— London, England: The Belknap Press of Harvard University Press, 2016.

[xxxv] The Letters of Emily Dickinson. Edited by Christanne Miller and Domhnnall Mitchell. Cambridge, Massachusetts, and London: The Belknap Press of Harvard University Press, 2024.

[xxxvi] Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson. Cambridge, MA: Harvard University Press [1974], 1994, p. 708.

[xxxvii] Eliot, Thomas Stearns. “The Metaphysical Poets” (1921) and “Andrew Marvell” (1921). Selected prose of T. S. Eliot. The Centenary Edition. Edited with an introduction by Frank Kermode. New York: Harcourt Brace Jovanovich & Farrar, Straus and Giroux, 1988.

[xxxviii] Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson., p. 709

[xxxix] Цит. по: Sewell, Richard. The Life of Emily Dickinson., p. 620.

Ян Пробштейн

Эмили Дикинсон (1830-1886)

2*

Другое небо есть,

Прекрасно, безмятежно,

И там другой восход,

Пусть даже мрак кромешный;

Да не смутят тебя

Увядшие леса —

Вот, Остин, мой лесок —

Вечнозелен возрос;

Всегда мой светел сад,

Не вхож сюда мороз,

Цветы не увядают,

Светло жужжит пчела,

Прошу тебя, мой брат,

Приди ко мне в мой сад.

1851

33*

Когда бы вспомнить значило б забыть,

Все стерла память моя.

Когда забыть Вас значило бы вспомнить,

Почти забыла я.

Когда б отрадой скорбь была,

Была б весельем грусть,

Блаженны были б пальцы,                                                   

Что всё собрали в горсть!

Ок. 1858

46*

Живу обет храня.

Не призвана пока —

Смерть не приметила меня.

И с Розою в руках

Я вновь клянусь

Любой Святой Пчелой

И Маргариткой на Холмах 

И Воробьем на мостовой.

Я и Цветущий Май —

Пересекутся вновь

Обет Её и мой.

Ок. 1858

47*[4]

Сердце, давай забудем его

Мы до скончанья лет!

Ты, быть может, забудешь Тепло —

А я позабуду Свет!

Чтоб из мыслей мне легче его изгнать,

Как забудешь, молю, дай знать –

Поспеши, не то, пока мешкаешь ты,

Я вспомню его опять!

Ок. 1858

 Эмили Дикинсон

182

Если не будет меня в живых,

Когда птицы слетятся к окошку,

Красногрудой малиновке дай

Поминовенья крошку.

Коль спасибо сказать не смогу,

Окутана снами,

Знай, что пытаюсь благодарить

Гранитными устами.

Ок. 1860

Эмили Дикинсон

185*

Прекрасное изобретенье –

            Вера для зрячих Мужей,

Но барахлят микроскопы, когда

Они всего нам нужней.

Ок. 1860

           

           

Эмили Дикинсон

191*

Не хранят Небеса тайны! –

Выбалтывают Холмам —

Холмы нашепчут Садам —

А те — Нарциссам случайно.

А если подслушать случится

Их пролетевшей птице –

А я насыплю птице зерна –

И все мне расскажет она?

Однако не стоит Секреты

Знать мне такие вовек –

Когда Аксиома – Лето,

Отчего так волшебен Снег?

Сохрани свою Тайну, Боже!

Узнавать не пытаюсь даже,

Как живут Небожители

В Сапфирной Твоей Обители.

Ок. 1860

Эмили Дикинсон

199

«Жена»! — Покончила

С тем, чем была —

Я — «Женщина»! — Царица —

Так безопасней мнится —

Жизнь Девушки — как в странном

Затмении туманном —

С Небес сейчас взирая

Так Землю зрят из Рая —

В том утешенье что-ли

От прошлой боли —

К чему сравненья впрочем?

«Жена»! — С иным покончим!

214

Я из Жемчужной Кружки

Спешу напиться вволю —

Нет в погребках на Рейне

Такого Алкоголя!

Я упилась Росою

И Воздухом пьяна —

И льется в рот струею

Небес Голубизна —

За дверь «Хозяин» гонит

Упившуюся Пчелку —

И бабочки все в стельку —

Вхожу во вкус я только!

Рвут Серафимы Шляпы —

Святые к Окнам Мчась —

Глядят, как та Пьянчужка

О Солнце оперлась.

217*

Спаситель, не к кому воззвать –

И потому тебя тревожу –

Я – столь забытая тобой –

Меня ты помнишь, Боже?

Не о себе прошу, Господь, –

Так легковесна эта плоть –

О Сердце – царств огромней –

Не удержать его мне –

В себе лелеяла, пока

Не стала Ноша мне тяжка,

Но странно: не легчает Ноша –

Тебе не тяжко, Боже?

Ок. 1861

Эмили Дикинсон

225*

Иисус! твоё Распятье

Позволило узнать о

Всех малых сих!

Иисус! второй твой Лик

В Раю напомнит вмиг

О нас — других!

Ок. 1861

226 *

Утонешь в море ль на виду —

Иль на беду —

Под Солнцем впредь

Ты встретишь смерть —

И в двери Рая тщетно

Стучишься безответно —

Я Бога изведу

Пока тебя не впустит он!

1861

Эмили Дикинсон

266*

Эта земля — Закатом омыта

Вот — берега Жёлтого моря —

Восстал откуда, куда летит он —

Западом Тайна эта сокрыта!

Ночь за ночью

Багряные бриги

Сгружают на берег Груды Опалa —

На Горизонте застыли Купцы —

Миг — и как Иволог их не стало!

Ок. 1861

Эмили Дикинсон

279*

Струны жизни моей натяни, Господь,

И буду готова в путь,

Только дай на твоих лошадей

Напоследок взглянуть,

С той стороны, где меньше трясет –

Чтоб не упасть – посади –

Ибо должны мы ехать на Суд –

И спуск крутой впереди.

Однако море меня не страшит,

Не боюсь высоты крутой –

Вечной скачкой скованы мы навек –

Выбранной – мной и Тобой.

Попрощаюсь с жизнью прошлой своей

И с миром, знакомым мне,               

Поцелуй холмы за меня хоть раз –

И в путь я готова вполне!

Ок. 1861

Эмили Дикинсон

288

Я  — Никто! А ты кто?

Тоже, как я, Никто?

Тогда нас двое! Не болтай,

Не то попадем в рекламу!

Как тоскливо быть Кем-то!

Лягушкой все лето

Толпе почитателей Имя свое —

Квакать на все Болото!

297*

Это как свет –

Безыскусное Восхищенье —

Как пчел гуденье —

Как бессмертное пенье —

Словно лесные чащи —

Или — Сквозняк домашний —

Невыспрен — но молчаливо

Сгибает могучие Древа.

Это — как Утро – лучше,

Когда его пережили —

И Часы Вечности —

День возвестили.

Ок. 1861

Эмили Дикинсон

301*

Жизнь коротка земная,

Страданье вечно, знаю —

Не минет никого,

Но что с того?

Мы смертны, полагаю

И Немощь никого

Не пощадит, я знаю,

Но что с того?

На Небе, полагаю,

Нас доля ждёт иная —

Воздастся всем за все —

Но что с того?

Ок. 1862

303*

Избрав особенное Общество,

Душа закроет Дверь –

Не переступит Круг божественный

Никто теперь –                                                                     

Не вызовут ее волненья

Кареты у Ворот –

Хоть Император на колени

Пред ней падет –

Единственного из народа

Лишь изберет

И будет с прочими – на годы –

Как Лед –

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

305*

Между Отчаяньем и Страхом

Различие — как меж Мгновеньем

Когда корабль застыл пред Крахом

И Кораблекрушеньем —

Спокоен и недвижим Разум —

Он удовлетворен —

А Страх глядит ослепшим Глазом

И знает, что не видит он —

Ок. 1862

345*

Забавно — быть Столетием —

И наблюдать Людской Поток —

Смеялась бы до смерти я —

Не столь я сдержанна, как Бог —

Хранит Он тщательно все Тайны —

Когда б признался Он случайно —

Что виноват, то Шар Земной

Стал от огласки б сам не свой —

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

412

Читала предложение —

Я приговор по строчке,

Чтобы ошибок не было,

Чтоб выверить до точки —

Манеру, дату, стыд —

Благочестивый Вид —

Что «Бог Душе дарует милость»

Что и вердиктом подтвердилось

Присяжных —ознакомила — чтоб быть ей наготове

Я Душу — чтоб Агония не оказалась внове,

Чтоб как друзья со Смертью —

Как будто под венец —

Сошлись бы честь по чести —

И Делу был Конец —

ок. 1862

465

Жужжала Муха —надо мной—

Когда я умирала —

Тишь в комнате была такой —

Как пред девятым валом —

Глаза вокруг — сухи без слез —

Все жестче вздохи, а потом

Как бы порывом Шквала —

Сам Царь явился в Дом —

Все, что возможно, завещала

И раздала себя частицы —

А после Муха Зажужжала

И не замедлила вклиниться —

Своим неясным синим Гулом —

Меж мной и светом впредь—

И отказали Окна  — я

Не видела, куда смотреть —

ок. 1862

478

А ненавидеть было

Мне Недосуг —

Мешала Мне Могила —

А Жизнь не так длинна

Чтоб Я

Вражду смогла закончить в Срок —

Мне было некогда Любить —

Но так как

Трудиться надо тут

Подумала —

Что был Велик

Любви тот Малый Труд —

            510*

Я встала – то не Смерть была

Ведь Мертвецы лежат всегда —

Не Ночь была – Колокола

О Дне твердили мне тогда.

И не Мороз – по телу полз

Сирокко – духом теплым вея –

Не Жар – прохладен был Алтарь

Под Мраморной стопой моею —

Но все, казалось, было разом,

Ибо Тела передо мной

Лежали в Траурном убранстве,

Напомнив обо мне самой –

Как бы отрезав, жизнь мою

Закрыли в рамку – чтоб вздохнуть

Ключ нужен – Рамку отпереть –

Была как будто Полночь, ведь

Застыло тиканье, движенье

И лишь уставилось Пространство-

Нет – лютый Хлад – Рассвет осенний

Как бы сковал Земли биенье –

А ледяной Хаос Бессонный

Не оставлял Земле на Милость

Или на Жалобу Надежд –

В Отчаянье – На Справедливость.

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

            528*

Моя – Избранья по Праву,

Моя – Королевской Печатью,

Моя – Клеймом тюрьмы Кровавой –

Тюрьме не совладать с ней,

Моя – Властью Прозренья и Вето,

Моя – Могилы Властью –

Пожалована мне она –

Безумства Хартия –

Моя – пока Веков

Хищны объятия!

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

540*

Я с Миром вышла сразиться –

В Кулак собрала всю Волю –

Крепка Давида Десница –

Я же смелее вдвое.

Метнула я Камень, но вмиг –

Сама сражена была –

Голиаф ли был так велик –

Или я была – так мала?

 Ок. 1862

 Эмили Дикинсон

542

Проснуться не было Причин —

Все Лучшее во мне — спало —

И Утро вежливостью новой

Все ж добудиться не смогло —

Но ясно позвало — других —

Проникнув к ним сквозь Шторы —

Когда просплю — стучись ко Мне—

Но вспомни — Утро — в эту пору —

Я на Рассвет взглянула — Раз —

Затем я глянула на Них —

И возмечталось мне тотчас —

О том же и в пределах сих —

Таким просторным был Покой —

Что трудно вздох сдержать — Саббат[5] —

Уже и Звон Колоколов

Отставлен — Целый день — Закат —

Мне Платье нужно бы надеть —

Молитву я с собой взяла —

Единственное Одеянье, ведь —

Усилье — и я Там была—

ок. 1862

543*

Страшусь того, чья речь бедна —

Безмолвных опасаюсь —

Я заболтаю болтуна—

Поспорю с краснобаем —

Того ж, кто взвешивает Слово

Когда все расточают вмиг —

Да, я  боюсь такого —

Страшусь, что он Велик —

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

617

Не прячь  Иголку с Нитью —

Когда засвищут Птицы —

Тогда и начну Шить я —

Ровней Строка ложится —

Эти — вкось, глаз глядел криво  —/ влево

Когда разум  зрит прямо —

Швы мои достойны Королевы —

Не постесняется Дама —

                                               

Рубцов изысканны строчки—

Узелки незримы

И пунктирны точки —

А складки неуловимы

Оставь Иголку в шитье —

Как мои руки шили —

Зигзаги спрямлю везде —

Когда разум в силе —

А пока снится — что шью

Стежок за стежком мне —

Проверь работу мою —

Чтоб верила — шью —и во сне.

1862

618

На отдыхе Душа —

Когда всей Ширью Жизнь

Наносит ей Удар —

Бездельницу Круша —

Работу молит дать —

Хоть детскую — Латать —

Иль заколоть Булавки —

Чтоб Руки ей занять —

ок. 1862

621*

Другого не просила —

В другом не отказали —

Я предложила Жизнь взамен —

Купец Великий хмыкнул,

Не глядя мне в глаза —

Бразилия? — сказал — Мадам

Неужто предложить

Нам нечего Сегодня Вам? 

Ок. 1862

623*

Рано держать перед Богом ответ

И поздно – ждать Человека –

Спасенья в Творении нет –

Лишь в Молитве – Надежда от века.

Как Рай Небесный прекрасен,

Когда Земля – из-под ног,

Как дружелюбен и ясен

Наш старый сосед – Господь Бог!

Ок. 1862

624 *

Навек —из множества Сейчас —

Не времени другого —

Лишь в Бесконечность перейдёт —

Как Нахожденье Дома —

Все Даты замени на Те —

Всего пережитого —

Там растворятся Год и Час

И возвратятся Снова

Там Памятных не будет Дат,

Не будет Пауз и Споров —

Там каждый Год не отличим

От Рождества Христова.

Ок. 1862

Эмили Дикинсон

625*

Прощанье было долгим, но

Настал Вопросов Час

И Божьего Суда

Второй — последний раз

Влюбленные без плоти

Вновь вместе — в Небесах —

Что Честь для них быть здесь

Читается в глазах

Нет Времени Земного

Для Нерожденных снова

С той разницей, конечно,

Что их Рожденье —  вечнo  —

Была ль ещё такая свадьба?

В Раю — на Небесах —

Где Херувим и Серафим —

Скромнейшие в Друзьях. 

Ок. 1862

626

Только Богу — внятна Скорбь —

Только Богу —

Иеговы не лепечут

В Уши Богу —

Бог-Сын — хранит ее —

Непреложно —

Бог-Духa Честь —

Столь же надежно —

ок. 1862

688

«Речь» — Парламента проказы —

«Слезы» — нервов трюк —

Но Сердце с тяжелейшим грузом —

Застынет вдруг — 

1862

712*

Коль к Смерти я не смогла прийти,

Кавалер мой явился в Карете,

И вот вдвоём мы уже в пути,

И с нами – Бессмертье.

Неспешной наша поездка была —

Не гнал Он напропалую,

И я отложила досуг и дела,

Учтивость ценя такую.

Проехали Школу, где Детвора,

Забросив уроки, резвилась,

На нас глазели Хлеба в Полях,        

За нами Светило садилось –

Верней, оно миновало нас,

Пронзив росой на закате, –

На мне из Шелка Накидка была,

Из легкого Газа – Платье.

И вот – мы у Дома, который мне

Казался – Холма не выше –

Карниз давно погребен в Земле –

Едва заметна Крыша,

Века пролетели, и каждый был

Короче Дня в Пути, –

И мне открылось, что Лошади

Несутся к Вечности –

Ок. 1863

Эмили Дикинсон

761

К Пробелу от Пробела —

Без Нити Путь —

Я ставлю механически стопу —

Чтоб стать — погибнуть — иль шагнуть —

Не важно мне ничуть.

Когда бы преуспела —

Была бы вне предела

Всех невозможностей —

Закрыв глаза — наощупь шла —

Слепые зрят ясней —

1863

728

Давай сыграем во Вчера —

Я — школьница — иду я в класс —

А Ты — и Вечность — вместе —

Как Нерассказанный Рассказ —

Свой утоляя Голод

По Словарю давно —

Пила я Логарифм —

Весьма сухое Вино —

Мечты окрасили Сон —

Измениться что-то должно —

Коварен рассвета багрец —

Запрыгает и Слепец —

Застыв пред Жизнью-Яйцом —

Теребя скорлупу-орбиту —

Ты сдвинешь Эллипс — а потом —

Птица падет подбита —

Тускнеют Узы — говорят —

При свете Вольного дня —

Обыденной Свобода

Никогда не была для меня

Последнее благодаренье

Перед отходом ко Сну —

И Чудо при пробужденье

Я в новый День несу —

Коль Жаворонок Небо

На Скорлупу сменяет снова —

Не больше ли, чем Вчера —

Будут гнести Оковы —

Как решетки темницы

Для Человека — Он

Глотнул Свободы Вволю —

И вновь томится обречен —

Господь Оков

И Вольных тоже —

Оставь Свободу

Мне, мой Боже — ок. 1863

791*

Хлеба щедрый ломоть

Дал каждой птице Господь,

Мне уделив лишь крошку.

Есть не смею, хоть голодна,

Пусть мучительна эта роскошь –

Владеть, глядеть, прикасаться –

Не помышляю о большем

В своем воробьином счастье.

Голод начнется вдруг –

Нельзя упустить ни зерна,

Но столько улыбок вокруг –

Полны мои закрома.

Что ж у богатых в душе –

Каково графу, радже?

Я с крошкой – бьюсь об заклад –

Выше их во сто крат.

Ок. 1863

Эмили Дикинсон 

816*

Тех к Жизни пробуждает Смерть,

Кто продолжая мирно тлеть,

Жизнь провели на Тризне —

Лишь Смерть их воскресила к Жизни

Вариант:

Тех к Жизни пробуждает Смерть,

Кто продолжая мирно тлеть,

Не смог при Жизни жить и сметь —

Их к Жизни воскресила Смерть.

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

836*

Правда —Бога ровесница —

Она — Его Близнец —

В совместной с Ним Со-Вечности

Разделит с Ним Венец —

И сгинет в День, когда

Прочь унесут Его

Из Здания Вселенной

Безжизненное Божество.

Ок. 1864

903*

Я спряталась в Цветке своем —

В твоей он Вазе сник,

Жалеешь, сам не ведая о том,

Что одиночеству сродни.

Ок. 1864

905*

Между страной моей и другими —

Лежит океан,

Но Цветы — посредники между нами —

Сродни Послам.

           

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

910*

Путь Опыта тернист, и всё ж

Мы Опыт предпочли Уму,

Но Парадокс — что Разум Сам

Отдал бразды Ему.

А Человек стократ сложней

Устроен — Он по Воле

Своей же Собственной избрал

Ярмо Своей же Боли.

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

            911*

Неподалеку должен быть

От Сердца Человека Дом

И должен у Жильца притом

Быть договор законный в том —

Поскольку слишком мало Прав  —

Неумолим Исход —

Навек соседа потеряв,

Сознание уйдёт —

Ок. 1864

912*

Придуман Верою Покой —

Уносят прочь под звон

Соседа в ночь Зимой —

Звук, что не слышал он

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

914*

Стыдиться не могу,

Что я твоей любви

Не в силах разглядеть,

Ведь Скромность не видна,

Когда велик Размах.

Гордиться не могу —

Альпийский нужен лёд

Вершине из вершин

На высоте высот —

Служение в снегах.

Ок. 1864

915*

Вера —Мост без опор —

Узретъ помогает Нам

То, что нам зреть не дано —

Незримое глазам

Смелость вдыхает в Душу

Словно она из Стали,

Вручая Душе Оружье

Там, где Завесы пали

Вера ведет нас туда,

Где нет уже Моста

Под шаткою Стопой,

Когда в нем есть Нужда.

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

            917*

Любовь зародилась до Жизни —

Продолжится после Смерти —

Любовь — основа Творенья и

Свидетель Земли пред Твердью

вариант (вольный):

Любовь — предисловие к Жизни —

И Послесловие к Смерти —

Очистится на Тризне

И вечно пребудет в Тверди.

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

924*

Любовь пребудет после Смерти  —

До Жизни Жизнь любя

Явившись — утверждает и

Лишает Жизни — себя

Вкушает первой Смерти яд —

Так легче переход —

И другу дав потом, она

К Творцу Его ведёт  —

Парит над ним — Хранитель слабый —

Вдруг в Вечности — Заряд

Понадобится Другу — меньше

Великого стократ

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

929*

Как далеко до Рая?

За Смертью —тем путём —

Ни за Рекой не сыщешь,

Ни дальше за Холмом.

Как далеко до Ада?

За Смертью —тем путём —

Могила топографию

Левой рукой сметёт.

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

964*

«Ты за Мной?» Тебя не знаю —

В каком твой Дом краю?

«Я — Иисус из Иудеи —

Сейчас — в Раю» —

А есть ли колесница?

Ведь Путь далёк теперь  —

«Не уступает Фаэтону —

В Могущество поверь» —

Грешна — «А я — Прощенье» —

Ничтожна — «В Царстве Том

Последний Первым станет —

Входи в мой Дом» —

Ок. 1864

965*

Отказ — единственное, что

Отвергнутый поймёт —

Чья Воля — онемела  в День

Когда пал Небосвод —

Земля вертеться продолжала

Без Радости и Дум —

Так чем же Мудрость утешала —

Растлившая наш Дом?

Ок. 1864

            967*

Боль раздвинет Время —

И кольца веков

Вобрать в свой Круг мгновенный

Малый Мозг готов —

Боль сжимает Время —

Мучатся от Ран

Вечности Аккорды —

Словно в них изъян —

Ок. 1864

969*

Тот, кто верит сам в Себя —

Не поверит в ложь —

Вера — Верности Залог —

Веру не убьёшь —

Дом — её оплот, и все ж

Подведёт она —

Если изведёт ее

Чужая вина —

Ок. 1864

Эмили Дикинсон

988*

Определенье Красоты

В отсутствии его —

Излишне Небо объяснять —

Ведь Он и Небо — одно

Ок. 1865

1005*

Свяжи — я всё ж пою —

Срази — втуне лира моя

Поёт, правду любя —

Убей — душа в Раю

Восстав, споёт свою

Песнь, славя Тебя.

Ок. 1865

Эмили Дикинсон

1013

Мне умереть ради тебя

Пустяк — и грек бы смог любой.

А жить — дороже во сто крат,

Но я готова, Дорогой —

Смерть — это прошлое, пустяк,

А жить — труднее, ведь

Жить — значит вечно умирать

Без отдыха на смерть.

ок. 1865 г.

1014

Когда б Мороз мы отменили —

Все время было б Лето —

Пора какая на дворе —

Для Нас не важно это —

ок. 1865

1015

Не я ли достигла Высот —

Не сорвались с них Они ли?

Ум Умирающих играет

Тем, что свершили б, если б жили.

1017

Без Смерти умирать

И жить без Жизни —вот

Труднейшее из всех Чудес,

Что Вера нам даёт.

ок. 1865

1021*

Не любовью Небесный Отец отнюдь

Избранное Дитя

Заставит пройти весь Тернистый Путь,

Потом лишь на Луг приведя.

Тащит Он Лапой Драконьей чаще,

Чем Дружеской Рукой,

Дитя сквозь все испытания, чащи

В Край Его Родной.

Ок. 1865

1022*

Я знала, что достигла,

Да вот не знала как,

Не Отрешеньем точно,

Но Дисциплиной вкупе

Со Строгостью, но это

Тому, кто в Суть не вник —

С другого Континента

Откроет мой Двойник.

Ок. 1865

1026*

Умирающим нужно не много, дружок –

Всего-то – Воды глоток

Да чтоб скрасил страницу Стены

Ненавязчивым ликом Цветок,

Быть может, Веер и Друга Участье,

И то в придачу, что ни одному

Радуги цвету не изобразить,

Когда уйдешь ты во тьму.

Ок. 1865

1027*

Чтоб ублажить Её,

Моё лежало Сердце,

Как Ягода иль Персик,

Иль Булочка на Блюдце.

Эмили Дикинсон

1029*

Мне не преграда Горы —

Ни Море —

Что Балтика —

Что Кордильеры?

Ок. 1865

1030*

Раз умерли такие Люди –

Спокойней умирать нам будет,

Но то, что жили они на Свете,

Свидетельствует о Бессмертье.

Ок. 1865

Эмили Дикинсон

            1032*

Что есть Восток?

Он — Желтый Человечек,

Багряным был бы если б смог

Пойти за Солнцем в вечер.

А Запад кто?

Он — Человек Багровый,

Он Желтым стал бы, если б смог

Взойти на Небо снова.

Ок. 1865

1033*

Сказала Страсти Смерть:

«Твоих владений дай Вершок».

Страсть задыхаясь ей в ответ:

«Нет, Тысячу Раз — Нет».

У Страсти отобрала Смерть

Её Восток — с тех пор

На Запад Солнце укатилось —

Смерть безраздельно воцарилась

И был окончен Спор.

Ок. 1865

Эмили Дикинсон

            1035*

Пчела! Я жду тебя!

Глаголило Вчера

Знакомой — той, кому

Воздать давно пора —

До дома добрались

Лягушки — уж в трудах —

И Клевер загустел

И птицы на ветвях —

Дойдёт моё Письмо

К семнадцатому, в срок —

Ответь, а лучше всё ж

Приди —Твой Мотылёк.

Ок. 1865

1036*

Пресыщения посредник —

Удовлетворенье —

Бесконечности посланник

Тихий — Устремленье.

В тот же самый миг проходит

Радость обладанья

Но Бессмертия довольство

Было б аномально.

Ок. 1865

Эмили Дикинсон

1063*

Свидетельствует об Огне

Серая Пыль, Зола –

Почтите же Пламя в ней,

Что догорело дотла.

Пламя взметнется Светом

И отгорит в одночасье,

Лишь химики после смогут

Узнать составные Части.

Ок. 1865

 Эмили Дикинсон

1074*

Недостижимое — не то

Что скрыто за закатом —

А то, что близко — дальше солнц,

Хотя оно и рядом.

1075*

Навислo Небо — Тучи злы,

Снежинка все блуждает,

Между Амбаром и Сараем

Куда идти не знает —

И жалуется Ветерок

На чье-то небреженье  —

Природу можно, как и нас

Застать без Украшенья.

1081*

А превосходство над Судьбой

Даётся трудно — ведь

Нам не даровано оно —

Возможно лишь корпеть,

Копя по крохе каждый день,

Пока Себе не веря,

Душа, строжайший эконом,

Откроет Рая двери.

1082*

Революция — цветок

Будущих  систем —

Щедрый урожай дадут

Ветры Воль затем —

Но лишь убран урожай —

Лето год от года

Гроб само себе готовит

Так же, как Свобода —

Багреца простыл и след —

Черенок пассивный гол — 

Революций ветер яро

Пробует на прочность ствол.

ок. 1866

1083

Мы узнаем с Уходом

Каким великим было

Недавно среди нас

Погибшее Светило

Оно после Заката

Любимее Стократно

Чем Злато, что струило

На нас — когда-то —

ок. 1866

1085*

Когда семьи чудаковатой

Причуды высмеет, как Мать,

Природа — стоит ли за это

Её так сильно осуждать?

ок. 1866

1115*

Затихло бормотанье Пчел –

Ему на смену низкий гул

Октав Пророческих пришел

И смех Природы захлестнул.

И Откровение свое

Напишет в книге той Природа,

Где смех Июня – Бытие,

Октавою тягучей года.

Праматерь посылает мудро

Созданья новые в свой срок,

А между тем друзей цезура

Размежевала, как порог,

И поглотила ударенье,

Пока не станет ясно нам,

Что сокровенность наших дум

Дороже, чем любовь к друзьям.

Ок. 1868                      

1116*

Есть Одиночество такое,

Что без него умрет иной –

Не друг нам нужен или даже

Не дар, ниспосланный Судьбой, –

Оно с Природой или с думой,

Но если это снизошло,

Богаче будет тот, чем может

Поведать бренное число –

Ок. 1868

Эмили Дикинсон

1137*

Забот у Ветра мало:

Гнать корабли по водам,

Март учреждать, вести Потопы

И утверждать Свободу. 

Забав у ветра вдоволь:

Брести куда глядят глаза,

Жить на Просторе, созерцать

Иль развлекать Леса.

Родня у Ветра —Горы,

Экватор и Азов —

А с Птицей, Метеором

Он встретиться готов.

У Ветра Недостатки  —

Умрет он или нет —

Есть недостаток в сне —

О том судить не мне.

1138*

Паук порой ночной

Без света шил наряд

Над Белою Дугой.

То ль кружева для Дам,

То ль заказал камзол Сам Гном —

Лишь Сам Он знал о том.

Физиогномика —

Его стратегия

Бессмертия.

ок. 1869

Эмили Дикинсон

            1139*

Свой подданный Народ

Природа знает тоже —

Достоинства превознося

Иль ошибаясь все же.[i]

ок. 1869

Эмили Дикинсон

1141

Когда скучаем мы о ком —

Пусть День Его здесь нет —

Лишь скрылся Всадник за Холмом —

Уже прошло Сто Лет.

Ок. 1869

1145*

В Твоем Раю бескрайнем

Не будет дня такого,

Когда забав мне будет жаль

Иль общества земного.

Ок. 1869

1147*

Спустя сто лет никто

Не узнаёт уж Дома,

Где мертвенный Покой —

Забвеньем скрыта драма—

Царят здесь сорняки

Среди могил виясь —

Читают чужаки

Букв одиноких вязь

Лишь летний ветерок

Меж полем и могилой

Ключ обнаружить смог,

Что память обронила.

Ок. 1869

1151

Душа, рискни

В Смерти без тебя

Не лучше, чем

Без тебя совсем.

1155

Не Бег Лисицы — Расстоянье,

Полетом Птицы не дано

Объять его — в Любимом

Себе Самом Оно.

ок.1870

Вар:

Не Бег Лисицы — Расстоянье,

Не в эстафете Птиц Оно —

В Себе Самом Любимом

Оно заключено.

1156

Чтоб отмести сомненья в том, что рады мы поверьте,

Что рождены сегодня те, кто прожил жизнь на свете,

Мы празднуем без дат, сродни Сознанью иль Бессмертью.

ок.1870

1158

Лучшее Колдовство —

Геометрия для мага —

Забота его — человечество

В делах его — отвага

ок. 1870

            1159*

Великие улицы Тишины

Вели в те Края неизменно,

Где ни Тяжб, ни Судов, ни Вины, –

Ни Законов нет, ни Вселенной.

Часы отмеряли Времени бег,

Ночь возвещали Колокола,

Но здесь Века отменили навек –

Здесь Эпоха – спала.

Ок. 1870

Эмили Дикинсон

1210*

«Приди» — Ручью сказало Море —

«Дай вырасти» — сказал Ручей —

«Тогда ты превратишься в Море —

Ручей мне нужен — Поживей!»

«Иди» — сказало Морю Море —

«Меня взрастило Ты едва» —

«Пускай учены Воды —

Но Мудрость для Меня мертва»

Ок. 1872

            1212*

Слово обречено,

Когда изречено –

            Одни твердят.

На мой же взгляд –

В тот миг оно –

            Рождено.

Вариант:

Слово обречено,

Когда изречено –

            На взгляд иных.

Но с губ моих

Слетев, оно –

            Рождено.

Ок. 1872?

Эмили Дикинсон

1270*

Неужто Небо — Лекарь?

Твердят, что исцеляет —

Посмертного Лекарства,

Однако, не бывает —

Неужто Небо — Казначей?

Твердят о нашем долге —

Однако я считаю,

Здесь неуместны Торги —

ок. 1873

1271*

Вот Бакалавры сентября —

Сверчков, Ворон собранье

И все Воспоминанья —

и Ветерок, даря

Намёк на увяданье,

Заставит о былом

Забыть восторге Сердце

И стать Философом.

ок. 1873

1273*

Мети Чулан священный,

Что Памятью зовут —

Почтительной метлою,

Свершая молча труд.

То будет труд открытий —

Средь прочих откровений

И собеседников

В уделах тех Владений —

Пыль Августа нетронута —

Не тронь её, не то —

Ты можешь расстараться, что

Чревато немотой —

ок. 1873

 Эмили Дикинсон

1274*

Пуста без мозга кость —

Что проку в ней однако?

Побрезгует и Кот,

И Нищий, и Собака.

У Кости и у Жизни —

Предназначенье есть и

Безмозглое Собранье

Хуже, чем Бесчестье.

Но как облечься плотью

Почившим Существам?

И Призрак Никодима[6]

Опять явился нам!

ок. 1873

1275*

Художником никто

Не нанял Паука —

Хотя его Таланты

Видны издалека

Метле любой Бригитты

В сем праведном краю —

Сын Гения забытый 

Дай руку мне твою —

ок. 1873

Эмили Дикинсон

            1277*

Пока страшились мы, сам страх

Пришел, но меньше стал в пути,

Так долго мы страшились, что

Он сносным стал почти —

С ним рука об руку идут

Смятение, Отчаянье —

Знать много легче, что он Тут,

Труднее — Ожиданье.

Но встретить Роковой Удар,

Подставить грудь Судьбе

Ужаснее, чем целый век

Носить сей груз в себе.

Ок. 1873

1280*

Да, годы нанесли урон —

Лет проступил на нем позор —

Из моды вышел —  выбрось вон,

Для Духа дав простор.

Забудьте утренний наряд —

Распада торжество —

Затмить бессилен сей парад

Всю Жизненность его.

Ок. 1873

1299*

Отчаянье Восторга

В том, что он мельче Чаянья —

Опустошив, исторгло

Из нас тоску Желанья.

А Перигелий[7] чар при этом

Считают по ошибке

Истинной орбитой

Вчерашних солнц забытых —

Ок. 1874

1301*

Я не могу ни боле

Ни меньше пожелать —

Растрачена вся воля

На это и вся Власть.

Все нипочем кому

Дается без метаний —

Усилья ли ему

Важней иль обладанье —

ок. 1874

1309

Бесконечность — Гость нежданный,

Как всегда и было,

Но как Безмерности прийти,

Когда не уходила?

1320

Март дорогой — Входи —

Так рада я —

Давно ждала тебя

Сними же шляпу —

Путь верно долог был —

Как задыхаешься —

Как поживаешь, как Другие —

В добром ли здравии

Природу оставили —

Март дорогой, поднимайся ко мне —

Так много нужно рассказать тебе —

Письмо твое получила, а Птицы

И Клены не знали, что придешь, пока

Не объявила — как Раскраснелись их Лица —

Но Март, извини —

Ты попросил покрасить Холмы —

Но Пурпура в тон не нашлось —

Ты ведь все с собою унес  —

Кто там стучится? Апрель.

Запри Дверь —

Пусть не тревожит —

Не отзывался целый Год —

Я занята  теперь —                                                         

Но эти пустяки ничтожны

Раз ты пришел все же—

Хула желанна как Хвала —

Хвала  — почти что как Хула —

ок 1874

1321

Сказала Эссексу Елизавета

Что простить не может

Милостью Божьей

Но могла б после принять

Прощенье как благодать

И сделала это

Когда за мольбу в Глазах

Его Головы лишила Елизавета[8]

1328*

Длиннейший День Земной

Укоротится вмиг

Когда за пеленой

Вдруг отвернется Лик

Ок. 1874

1329*

Либо они забыли — 

Запамятовали опять

Либо не вспоминали —

Легче ведь не знать —

Вообразить напасти

Легче, чем Железный Факт

Знать — Вот оно Несчастье —

Собрано в Кулак —

Ок. 1874

1333

Безумства по Весне немного

Полезно даже Королям,

Но только Шут — любимец Бога —

Глядит на это потрясенье —

Как будто на гигантской сцене

Зеленый опыт ставит сам!

ок. 1875

            1334*

Как ласкова сия Тюрьма

И нежны мрачные решетки –

Не Деспот, но Несчастий Царь

Возвел Застенок кроткий

С Судьбой могла бы я смириться –

Но Царство он простер Кругом –

И Родина моя – темница –

Застенок этот – Дом.

Ок. 1875

1335*

Мне б совершенную Мечту

Зарей не запятнать,

Устроить так дневную Ночь,

Чтобы мечтать опять.

Нежданно соблазняет Сила –

Одежду, чтобы изумлять,

Когда жила в Раю, носила

Застенчивая Мать.

Ок. 1875

1336*

Природа управляет Солнцем —

Это — Астрономия —

Природе не найти нам Друга —

Это — Астрология.

1875

Эмили Дикинсон

1340*

Здесь закончилaсь крахом

Крысы жизнь одним взмахом —

Воровство вперемежку со Страхом.

Плут пусть помнит и вор —

Ждет расплаты топор

И позор.

Норовит Крысоловка

Захлопнуться ловко —

Попалась плутовка

Наконец Друг-Соблазн

Опозорен средь нас

Сейчас

Ок. 1875

            1341

Что ко Всему прибавить?

Есть ли Края за «Всем» —

Иль эта —Грань незрима?

О, помощи бальзам!

1348

Подними — не только Крылья

Даны для полета нам —

Поплыви — не только в море

Плавать по волнам —

Быть защитником Лазури

Для заземленных глаз —

Тот обязан в этом мире

У кого есть Рай сейчас —

1349

Я вспомню лучше вид —

Чем Солнцем владеть на заре —

Один прекрасней коль забыт —

В другом — вся правда на земле.

Ибо в движении вся Драма

Чего покою не суметь —     

Исчезнуть легче в Сумерках — 

Божественная Смерть —

1352

Что смерть — Судьбинушка —

Он думать в простоте был рад —

А с тем что жить — есть Долг —

Смирился — как Конфедерат.

1354

Столица Разума — Сердце —

А Разум — это Держава

А Сердце с Разумом вместе

Один континент, право —

Один Народ живет —

Весьма многочисленный там —

Восторженный Народ —

Кого ты ищешь — Ты Сам.

ок. 1876

1355

Лишь Сердцем Ум живет

Как всякий Паразит —

Коль много Мяса в нем —

Упитан Ум.

Но Сердце коль при том

Не истощает Ум —

Ума питанье верно

Столь Совершенно.

ок. 1876

1360

Вестей ждала — страшась притом —

Что есть на свете — Мир такой —

Стоял нерукотворный Дом

Распахнут предо мной.

Эмили Дикинсон

1459

Посланье Валтасар

Одно лишь получил —

Его Корреспондент

В Письме том заключил

Что Совесть без Очков

В Бессмертном том Творенье

На Огненной Стене

Прочтет как Откровенье —

ок. 1879

1478*

Проводи добрым взглядом время –
Постаралось на славу оно –

С дрожью на запад земной сойдя,

Солнце скользит на дно.

Ок. 1879

1479*

Когда бы Дьявол был верным –

Его бы навек в друзья –

Ибо талантлив безмерно  –

Но Чорта исправить нельзя –

Достоинством стала б измена —

Но Дьявол и ей изменял —

Без вопросов он непременно —

Воистину б ангелом стал.

Ок. 1879

           

Эмили Дикинсон 

1484

Куб Радуги найдем —

В том нет сомненья.

Но для Дуги Влюбленных

Все нет решенья.

1485*

Любви начало есть конец,

Твердит мудрец,

Что знает он? А Правда

На неопределенный срок

Отсрочить Радость рада.

Ок. 1880

1488*

Чем больше дней рождений позади,

Тем меньше впереди —

Эпитет — рок жесток,

Но как обилен рок —

Ок. 1880

1491*

Дорога в Рай убога —

На одного дорога.

Хотя тверда, упруга —

Будь красочнее чуть,

Наш скрашен был бы Путь.

Красавиц там немного  —

И мы не из их круга —

Что неожиданней — там шахты —

Но Копи — не крылаты.

Ок. 1880

1494*

Соревнования Небес

Нержавеющий срез

1880?

1537*

Не играй со мною в игры,

Непредвзятость, мой дружок

Тепловатый — Мокко, Мирра

Для Разума — порок.

1538*

Мудрый, гляди, Орион,

Пока не откажет Зренье

От головокруженья —

Там, еще выше — Он —

Ок. 1882

1539*

Спать кладу тебя отныне

Да хранит твой Прах Господь —

Оживешь до пробужденья —

Душу да вдохнет во плоть.

Ок. 1882

1544*

Кто правды не нашёл внизу,

Тот не найдёт и выше —

У Ангелов — соседний дом,

Когда съезжаем, слышат —

Ок. 1883

1545*

Да, Библия — старинный том,

Что Ветхим Старцам Духи

Святые диктовали,

А темы — Вифлеем,

Наш древний Дом — Эдем,

И Сатана — главарь,

Предатель там Иуда,

Давид — Певец  и Царь —

Ввергает в Бездну Грех

И с ним бороться надо,

А «верующий» мальчик безмерно одинок,

«Погибель» ждёт других.

Когда б о том Поэт поведать мог —

Внимали бы все сразу —

Всех чаровал Орфей —

Не проклинал ни разу.

ок. 1882

Эмили Дикинсон 

1546

Пират Сердечный милый,

А не Пират Морской —

Что тебя сокрушило?

Бунт запахов и трав

Предательство приправ?

Поведай милый мой.

ок. 1882

1547*

Надежда есть изысканный

Гурман —меню отборно —

Но приглядишься пристальней —

Постится ведь бесспорно —

За трапезой всегда одна —

Вот Алконост на блюде  —

Но сколько бы ни съелa —

На йоту не убудет[9] —

ок. 1882

1548*

Встретившись случайно,

Вспорхнули намеренно —

Бывает раз в столетие

Ошибка, что заверена

Судьбою как наитие.

Судьба стара, однако,

И копит Счастье про запас

Как золото Мидас —

ок. 1882

1549*

Мои Сраженья в Книгах —

Один остался Бой —

Не видела в глаза Врага —

Mелькал Он предо мной,

Но мешкала его рука,

И в наш врубаясь строй,

Достойнейших сражал, пока

Пренебрегая мной —

Отрадно, если не забыли

Ушедшие Друзья —

Ведь сто очков в Игре такой

Набрать почти нельзя.

ок. 1882

Эмили Дикинсон

1551*

Умершие — что же

Знали, куда ушли —

В десницу Божью —

Но руку ампутировали

И Бога не найти —

Ведет от Веры отреченье

К измельчанью Поведенья —

Но лучше  ignis fatuus[10]

Чем жить без озаренья —

ок. 1882

1556*

Светлый Образ, Adieu —

Благодарю за интервью —

Столь долго и так кратко —

Целое преподал

Современник Кардинал —

Поделился — Удалился —

ок. 1882

1563*

Убогий дар, ущербность слов

Расскажут сердцу

О Ничто —

«Ничто»  — та сила, что

Мир обновит с основ —

ок. 1883

1587

Он ел и пил Слова

Бесценные и Дух окреп —

Забыл, что беден и что прах

Удел его и склеп —

В ненастный День он танцевал

И Крыльев Дар, что звал в Полет —

Обрел он в Книге — и Свободу

Такую вольный дух дает —

            1589*

У граждан мира нет границ —

Живут везде  они

Дары же Рая мне даны —

Лишь руку протяни.

Воздастся справедливо всем —

Их пестрый Путь к себе –

Их Теология — стучись

Откроют дверь тебе.

Ок. 1883

1590 *

Сегодня нет приёма, —

Вот слово древа голого —

К апрелю будет шляпка —

Всего вам доброго —

Ок. 1883

1599*

Пусть Океан окутан сном —

Таится Бездна в нем,

И в том сомнений нет —

Без колебаний  Бог

В жилище Свет зажег,

Чтоб погасить сей свет.

Ок. 1884

Эмили Дикинсон 

1601*

У Бога просим милости —

Чтобы простил нам грех,

Известный лишь Ему,

Который нам неведом —

Замуровали нас

В волшебную Тюрьму —

Мы ж порицаем Счастье

За то, что спорит с Небом.

Ок. 1884

1604*

Мы шлем волну волне вдогон –

С Божественным Заданьем —

Гонец, однако, столь влюблён,

Что позабыл вернуться он –

Мудря, хотим волну от волн

Все ж тщетно отделить –

Перед приливом нам бы

Разумней строить дамбы.

Ок. 1884

Эмили Дикинсон 

            1608*

Восторг угадать

Был бы как благодать

Если б милость могла  о том рассказать.

1652*

Жизнь — это вечный бег,

Смерть — только эстафета —

Считается, что финиш,

И ненавидима за это —

Туннель не освещен —

Нам бытие меж стен

Милее, чем

Не жить совсем —

?

1653*

Мы проезжаем чей-то дом,

Кто в нём живет не зная,

Вот также ум минует ум,

Кто в нём живет не зная.

Вариант:

Мы проезжаем чей-то дом,

Кто в нём живет гадая,

Проходят души мимо душ,

Владельцев их не зная.

?

1654*

Красота кругом до смерти —

Смилуйся, прошу любя,

Если же умру сейчас —

Дай глядеть мне на Тебя —

?

Эмили Дикинсон 

1657*

Эдем — наш старомодный Дом,

В котором мы живем,

Пока мы не съезжаем,

Не думая о том. 

Казался нам прекрасен День,

Когда мы прочь ушли —

Был неосознанным возврат —

Но дома не нашли.

?

1695

Есть одиночество пространства

И моря одинокость

И одинокость смерти,

Но обществу сродни все эти

В сравненье с бездной той

Пустыней ледяной

В конечной бесконечности —

С ушедшею в себя душой.

1696

Такие дни любит Олень

С звездою Северной шаля —

Это — Солнца цель

И Года Финляндия.

1698*

Нам легче мертвых пожалеть                                               

Чем тех, кого могли бы

Сочувствием спасти мы —

Трагедия разыграна —

Аплодисментов ждет,

Которые столь редки,

Пока она идет.

1732

Кончалась дважды жизнь моя —

Увидеть остается, как

Бессмертие откроет мне

Последний третий акт

Безмерность горя не вмещает

Двойной удар утрат.

Разлука — все, что нам о рае

Знать — что откроет ад.

?

1760

Элизиум не дальше

И Комнаты ближайшей —

Пусть ждет в той Комнате нас Друг

Иль Радость или Рок —

Какая сила у Души —

Ждет стойко веря —

И слышит стук Шагов в тиши

И нараспашку двери —

ок. 1882

1763

А Слава — как Пчела —

            И Песня есть

и Жало есть —

            Ах, да — и два крыла.

?

1774*

Избыток Счастья без следа

Сам тает без усилий —

Тоска ж для Неба тяжела

Иль у неё нет крылий.

ок. 1880

1775*

Земля полна мелодий.

Без них земля пуста.

Один закон в природе

И это — красота.

Свидетель же земли

И всех её морей —

Сверчок с непревзойдённой

Элегией своей.

?

Перевод Яна Пробштейна

---

[1] Emerson, Ralph Waldo.  The Poet. //Selected writings. // New York: Random House, 1950. P. 321.

[2] Bloom, Harold.  The Western canon. //New York: Harcourt Brace, 1994. Pp. 292–293.

[3] Bernstein, Charles. Interview to the Wolf magazine.  P. 58// http://www.wolfmagazine.co.uk/images/BernsteinInt.pdf

[4] Переводы, помеченные *, были опубликованы в книге Эмили Дикинсон.  Стихотворения. Письма. — М., Наука, 2007.

[5] Пуритане-кальвинисты празднуют Саббат — субботу, а не воскресенье.

[6] Никодим — трижды упоминаемый в Евангелии от Иоанна (3: 2-18, 7: 5-53,  19:39) фарисей, член Синедриона, тайный ученик Христа. Фарисеи считали, что одной жизни человеку более чем достаточно, и отрицали воскресение. Во время первой ночной  беседы  Иисус говорил Никодиму о «необходимости рождения свыше». Никодиму, святому православной церкви, приписывается апокрифическое евангелие.

[7] Перигелий — (от пери... и греч. helios Солнце) ближайшая к Солнцу точка орбиты небесного тела, обращающегося вокруг него. Расстояние в перигелии между центрами Земли и Солнца равно 147 млн. км. Строфа:

Enchantment’s Perihelion

Mistaken oft has been

For the Authentic orbit

Of its Anterior Sun,

возможно, является развернутым сравнением, и ЭД имеет в виду, что Афелий (от апо... и греч. helios — Солнце), наиболее удаленная от Солнца точка орбиты обращающегося вокруг него небесного тела (расстояние Земли в афелии от Солнца равно 152 млн. км. ) — (Чар, завороженности желанием) по ошибке принимают за Перигелий, то есть, Солнце (желание, очарование) давно отдалилось, ушло, а его по ошибке считают самым жгучим.

[8]  Фаворит Елизаветы I Эссекс, Роберт Дадли, эрл Лейстер, был послан на усмирение Ирландии в болота Мунстера. Устав от военных действий на болотах, он неожиданно вернулся и появился прямо в спальне Елизаветы, за что был посажен в Тауэр, где вскоре к нему присоединились и другие фавориты (Берли, Сидней, Уотни, Херлингхэм и др.)  У Эссекса было с Елизаветой  тайное соглашение о том, что если ему будет угрожать казнь, он пошлет ей кольцо и будет прощен. Он пытался послать ей кольцо, но то ли оно дошло с опозданием, то ли она передумала, однако ответ королевы был: «Пусть Бог простит, а я не могу».

[9] *В Средневековом «Бестиарии»,  один из которых хранится в Санкт-Петербургской публичной библиотеке, на медальоне изображен алконост (зимородок),

кусающий свой хвост. Образ А. восходит к греческому мифу об Алкионе, превращенной богами в зимородка (см. «Метаморфозы» Овидия XI, 270-748).

[10] ignis fatuus  (лат.) — блуждающий огонёк, обманчивая надежда, призрачная мечта.

---

[i] Синтаксис и словоупотребление:

По правилу “parallel construction” в английском языке, “as well” предполагает либо “as” (what or who), for instance, “as they know her” or Nature knows herself as well as “Her sovereign People”; однако обе фразы незакончены, и читатель  может лишь (и волен) достраивать данную конструкцию в уме, проясняя синтаксическую размытость или преднамеренную двусмысленность.  Далее, “is as fond of” опять-таки предполагает “as of” или по крайней мере, “as is”, что пропущено. В приводящемся ниже наброске учтены некоторые из указанных выше лексико-синтаксических значений:

Свой подданный Народ

Природа знает все же —

Достоинства превознося

И ошибаясь тоже.

Однако, размытость синтаксиса позволяет также переставить местами слова:

Свой подданный Народ

Природа знает тоже —

Достоинства превознося

И ошибаясь все же.

При этом есть еще один подтекст: Как будто (или будто бы) ошибаясь: “As if fallible” (а на самом деле нет). Поэтому возможно заменить «и» на «иль»:

Свой подданный Народ

Природа знает тоже —

Достоинства превознося

Иль ошибаясь все же.