Ранние стихи Т. С. Элиота

Т. С. Элиот
Стихотворения 1910- 1916 гг. из ранней тетради «Изобретения мартовского зайца»
(Inventions of the March Hare)

Убеждения
(Подъем занавеса)

Среди моих марионеток
Энтузиазм весьма высок!
Громадной кажется им сцена
И бесконечен потолок,
И ждут с надеждою они,
Что зал следить самозабвенно
За пьесой будет в наши дни.

В саду герой и героиня
Бумажные срывают розы,
Средь бутафории на сцене
Ряд монотонных воздыханий,
Догадок, клятв, предположений,
И обещаний, и признаний.

Там выясняют Паладины,
Где следствия, а где причины,
«Дабы разумно лишь общаться»,
«Природы следовать законам»,
«За общее бороться счастье»,
Ведь мы «по Разуму все братья», —
И так всё время круг за кругом
Ораторствуют друг за другом.


А дама с веером в сердцах
Служанке изливала грусть:
«Да сыщется ль такой мужчина,
Кто оценил бы мою душу,
К его ногам я сердце брошу,
Рабою стану до кончины».
(Продолжить далее боюсь.)

Так говорят марионетки,
Бывают их сужденья метки.

Первый каприс в северном Кэмбридже

Шарманка хрупкая болтлива,
К окошкам грязным жёлтый вечер
Прилип, и крик детей далече
Заканчивается завываньем.

Бутылки, битое стекло,
Трава, растоптанная грязь,
Ручных тележек ржавый лом,
Рой грязных воробьёв, виясь
В канаве рыщет терпеливо.

Вот мелких наблюдений вязь.


Четвёртый каприс на Монпарнасе

За угол улицы свернём,
Опять найдём
Пейзажик серый под дождём,
По чёрным зонтикам, плащам,
По крышам шиферным струясь,
В песок стекает дождь и в грязь.
Деревьев почерневший ряд,
За ними домики стоят,
Как нищие, как попрошайки,
О неоплаченных долгах
Не сожалеют без утайки,
Рука в кармане, но в сомненье,
И безразлично им презренье.

И с мыслями вразброд, свернём
Мы за угол вдвоём —
Чем вызвать наше восхищенье?

Второй каприс в северном Кэмбридже

Очарованье пустырей!
Беспомощных слепых полей,
Бесплодных, брошенных, зловещих —
Терзают ум и молят глаз,
Сочувствий требуя от вас.
Кирпич, жестянки и зола,
И битой черепицы хлам,
И просто городская свалка.

Здесь неуместно слово «жалко»,
Эстетики законы нам
Здесь не помогут. Постоять
Бы просто среди пустырей,
Что ум терзают, молят глаз
(Как — опять?)
Нежданно здесь очарованье,
Покоем странным мы объяты
В декабрьский вечерний час
Под жёлто-розовым закатом.


Тишина

Средь улиц городских
Ещё пора прилива,
Но волны жизни болтливо
Текут уже дробясь
На тысячи событий,
Понятных нам едва ли —
Этого часа мы ждали —

В этот предельный час
Жизнь понятней для нас.
Недвижно застыли моря
Опыта и бытия,
Что были так глубоки,
Круты, широки, близки.
Говорите всё, что хотите,
Меня ужасает покой,
Когда нет ничего пред тобой.

Т. С. Элиот

Триумф Чуши

Дамы, чьего добивался внимания,
Если заслугам моим грош цена,
Если бесцветен, подвержен влиянию,
Оригинальность моя не видна,
Коль изощрён я, заумен, бесплоден,
Со вкусом негодным, как говорят,
Однообразен, капризен, негоден, —
Ради Христа, засуньте их в зад.

Дамы, когда столь нелепы намеренья,
Если неловок, чудовищно gauche,
Помпезен, дотошен, лишен вдохновенья,
Недопечён я, словно brioche,
Вирши бубню я, как песнопенья,
Я скучен, измучен, пассивен мой взгляд,
Эмоции есть, но оледененья, —
Ради Христа, засуньте их в зад.

Дамы, коль речи мои столь шумливы,
Коль милый фигляр я, орущий столь громко,
Что люди кричат: «Этот слишком ретивый»,
Коробка игрушек в руках у ребёнка:
Львы плотоядны, а пушки дымливы,
И двигатели, что только чадят, —
«Все штуки и шутки его столь глумливы», —
Ради Христа, засуньте их в зад.

Когда же ты серебряной стопой
Пройдёшь среди Теорий, что лежат
Разбросаны средь трав, тогда, друг мой,
Ты ради Христа, засунь их в свой зад.

The Triumph of Bullshit
A poem by T.S. Eliot, written either in 1910 or 1916, originally from a manuscript now at the Beinecke Library at Yale.
Ladies, on whom my attentions have waited
If you consider my merits are small
Etiolated, alembicated,
Orotund, tasteless, fantastical,
Monotonous, crotchety, constipated,
Impotent galamatias
Affected, possibly imitated,
For Christ's sake stick it up your ass
Ladies, who find my intentions ridiculous
Awkward insipid and horribly gauche
Pompous, pretentious, ineptly meticulous
Dull as the heart of an unbaked brioche
Floundering versicles feebly versiculous
Often attenuate, frequently crass
Attempts at emotions that turn isiculous,
For Christ's sake stick it up your ass.
Ladies who think me unduly vociferous
Amiable cabotin making a noise
That people may cry out "this stuff is too stiff for us" -
Ingenuous child with a box of new toys
Toy lions carnivorous, cannons fumiferous
Engines vaporous - all this will pass;
Quite innocent - "he only wants to make shiver us."
For Christ's sake stick it up your ass.
And when thyself with silver foot shalt pass
Among the Theories scattered on the grass
Take up my good intentions with the rest
And then for Christ's sake stick them up your ass.


Т. С. Элиот

Cожжённый танцор

В окружье жёлтого огня
Порхает мотылёк ночной,
В кольце желания пленён,
Полёт в ночи бездумный свой
Неутомимыми крылами
Он искупает, ритм храня,
Отринул жизни блага он,
Чтоб кануть в благодать огня.
Он добродетели ужели
Отыщет в мире, где чужда
Равно хула и похвала?
Столь чуждом гордости, стыда,
Столь чуждом и добра и зла?
Его далёкая звезда
Для молчаливого веселья
И танца скорби привела

O danse mon papillon noir!

То ль Мозамбик, то ль Никобар
Благоуханьем южных чар
Твоё наполнил имя в дар —
Они в зазубренное пламя
Падут, сливаясь с языками,
Как благовония с волнами,
Скулят и хныкают ночами
В углах здесь голоса детей,
Предвестник ты каких несчастий
И мук на грани наслажденья?
О тайне ли принёс нам весть?
Пляши быстрей пляши быстрей
Нет смертных для тебя напастей,
В звезде таинственной твоей
Таится рок, сулящий смерть
Не в нашем смертном разуменье

O danse mon papillon noir!


В моём мозгу пылает круг,
Витиеватый длится танец.
Нечеловечьих сгусток сил,
Один из кротких боли слуг,
Огонь рога в тебя вонзил,
Ты в нем сгораешь не сгорая,
Весельем пламени объятый,
Своих желаний цель теряя,
Желая завершенья мук,
Звезды таинственной посланец,
Куда тебе уж нет возврата

O danse mon papillon noir!


Т. С. Элиот

Песнь Любви Св. Себястьяна

Я вышел бы во власянице,
Пошёл бы со свечёй в ночи
У лестницы твоей молиться,
В кровь иссекать себя часами
Восторга, пытки, истязаний,
На пламя стала б кровь струиться,
И вспыхнула б она, как пламя,
Твоим восстал бы неофитом,
И погасил тогда бы пламя,
Чтобы идти вслед за тобой,
За белоснежными стопами
Туда, во тьму твоей кровати,
Туда, где кос твоих краса
На белизне ночного платья.
К себе ввела б меня тогда,
Ибо был мерзок пред тобой,
Меня ты впустишь без стыда,
Ибо уже умру,
И меж грудей твоих к утру
Лежала б голова моя.

И вышел бы я с полотенцем,
К коленям голову твою
Склонил бы и касался пальцем
Изгиба ушка твоего —
Такого в мире больше нет.
Когда ж расплавится под солнцем,
Растает иль замёрзнет свет,
Я вспомю ушка лишь изгиб.
Помедлил бы еще мгновенье,
Провел бы пальцем вдоль изгиба,
Держа главу между коленей —
Ты все понять тогда б сумела
Излишни были бы слова.
Меня б ты полюбила ибо
Я б задушил тебя в тот миг
Ты полюбила б за бесчестье,
Я б изувечил твоё тело,
И я, красу твою губя,
Сильнее б полюбил тебя,
Осталась бы прекрасной ты
Лишь для меня на целом свете.

Т. С. Элиот

Смерть Святого Нарцисса

Приди же в тень под красную скалу,
Я покажу тебе то, что не похоже
На тень твою, спешащую вслед за тобою на закате или
На тень, что прыгает в пламени за красной скалой,
Я покажу его окровавленные одежды и чресла
И серую тень на его губах.

Однажды ходил он меж высокими утесами и морем,
Где ветер явил ему, как мягко касаются ноги его друг друга,
Как скрещены на груди его руки.
Когда он ходил по лугам,
Его собственный ритм остужал его и утешал.
У реки
Глаза его осознали, как остры уголки его глаз
А ладони — как точёны кончики пальцев.

Потрясенный подобным знаньем,
Не смог он ходить путями людей, но стал танцором пред Богом.
Когда ходил он по улицам града,
Казалось ему, что топтал он лица, поражённые судорогой бёдра и ноги.
И пришёл он жить под красной скалой.

Сначала уверовал он, что деревом был,
Сплетавшим ветви свои
И переплетавшим корни свои.

Затем он узнал, что рыбою был
Со скользким белым брюхом, которое крепко держал в своих пальцах,
Корчась в собственной хватке, древняя красота его
Схвачена прочно была новой его красотой.

Потом был он девушкой юной,
Которую схватили в лесу пьяные старцы,
Познав в конце вкус собственной белизны,
Ужас собственной гладкости,
И почувствовал он, что пьян и стар.

И так он стал плясуном перед Богом,
Ибо плоть его была влюблена в горящие стрелы;
На раскалённом песке он плясал,
Пока его не настигли стрелы.

Когда он их принял в себя, белая кожа его сдалась
красноте крови, и насытила его.
Ныне позеленел он, иссох и запятнан
С тенью во рту.


Перевёл Ян Пробштейн

Т. С. Элиот в переводах Яна Пробштейна

Опубликовано в книге Т. С. Элиот "Полые люди" Спб, Кристалл, 2000.

БЕСПЛОДНАЯ ЗЕМЛЯ
(1922)

Посвящается Эзре Паунду,
Il miglior fabbro .

А то еще видал я Кумскую Сивиллу в бутылке.
Дети ее спрашивали: "Сивилла, чего ты хочешь?"
и она в ответ: "Хочу умереть".
Петроний, «Сатирикон».

I. Погребение мертвеца

Жестокий месяц апрель возрождает
Подснежник из мертвой земли, смешивает
Желанья и память, бередит
Сонные корни весенним дождем.
Зима согревала нас, покрывала
Землю снегом забвенья, оставляла
Капельку жизни иссохшим клубням.
Лето нас удивило потоками ливня
Над Штарнбергерзее ; мы переждали под колоннадой
И пошли по залитой солнечным светом аллее в "Хофгартен",
Пили там кофе и почти целый час проболтали.
Bin gar Keine Russin, stamm' aus Litauen, echt deutch .
А когда я в детстве гостила в доме кузена
Эрцгерцога, тот пригласил меня покататься на санках,
А я испугалась. Мари, сказал он тогда,
Покрепче держись, Мари. И помчались мы вниз.
В горах ощущаешь свободу.
По ночам я часто читаю, а зимой уезжаю на юг.

Какие корни проросли сквозь груду камня, каких
Растений продираются побеги? Сын человеческий,
Ты ни сказать, ни угадать того не можешь, ибо
Нагроможденье только образов несвязных ты познал
В краю, где от всепожирающего солнца
Укрытия сухое древо не дает, сверчок не утешает,
Из камня там не выжать капли влаги. Лишь
Под этой рыжею скалою тень найдешь
(Приди же в тень под рыжую скалу),
Я покажу тебе здесь то, что не похоже
На тень твою, спешащую вслед за тобою по утрам,
Или на тень твою, тебя встречающую на закате,
И ты увидишь ужас - прах в горсти.

Frisch weht der Wind
Der Heimat zu
Mein Irisch Eind,
Wo weilest du?

"Ты преподнес мне гиацинты год назад впервые,
И девушкою с гиацинтами меня прозвали".
- Когда той ночью возвращались мы из сада,
Ты шла с охапкою цветов и в волосах твоих сверкали капли,
Я ж из себя ни слова выдавить не мог и ничего не видел - был
Ни жив, ни мертв, не ведал ничего,
Глядел я в сердце света, в тишину.
Oed' und leer das Meer

Мадам Созострис, знаменитая гадалка,
Ангиною больна, однако
Она, слывущая мудрейшей женщиной в Европе,
С коварною колодой карт не расстается. "Вот
Карта ваша утонувший моряк из Финикии
(Глядите: превратились его глаза в жемчужины);
Вот Беладонна, Повелительница Скал
И Повелительница обстоятельств,
а вот - Трехжезлый, следом - Колесо,
За ним - Торговец одноглазый, вот - Пустышка -
Товар, который на спине несет он,
Сие увидеть не дано мне. Что-то не найду
Повешенного. Страшитесь смерти от воды.
Теперь я вижу только толпы людей, шагающих по кругу".
- Благодарю. - "Скажите милой миссис Эквитон,
Что гороскоп я принесу сама,
Сейчас во всем необходима осторожность".

О город-призрак:
Под бурой пеленой тумана зимним утром
Поток толпы на лондонский стремится мост,
Я и не знал, что смерть взяла столь многих.
Короткие прерывистые вздохи,
И каждый под ноги себе глядит.
Поток стремится вверх и вниз вдоль по Кинг-Вильям-Стрит
Туда, где отмеряет время Сент Мэри Вулнот,
И вот мертвящим звуком бьет удар девятый.

Я вдруг знакомца увидал и крикнул: "Стетсон!
Сражались вместе мы на корабле при Милах
Скажи, тобой зарытый год назад в саду
Мертвец пророс ли? Зацветет весною?
А может, поразили внезапные морозы это ложе?
Ты Пса, гляди, не подпускай к нему, не то друг человека
Опять когтями землю разгребет!
Ты, hypocrite lecteur! - mon semblable, - mon frere!

II. Игра в шахматы

Как трон, средь мрамора сверкало Кресло,
Она здесь восседала средь зеркал
С пилястрами, увитыми лозою,
Златой Эрот выглядывал из-за
Ветвей (крылом закрыл глаза другой);
Удваивались семисвечников огни,
Свет отражался от зеркал и падал
На стол, ему навстречу блеск алмазный
Шел от атласной роскоши футляров.
Откупоренные флаконы из
Слоновой кости и стекла цветного
Таили странный, сложный аромат:
Тревоживший и бередивший чувства,
Он одурманивал, а свежий воздух
Струился из окна и продлевал
Свечное пламя, вознося клубы
Под потолок, где смешивался дым
С орнаментами и резьбой кессонов.
Аквариум огромный, окаймленный
Каменьями цветными, весь блистал
Огнем и зеленью, и медью - в этом
Печальном свете плыл резной дельфин.
Как будто пасторальный вид в окне -
Картина над доской каминной, где
Изображалось превращенье Филомелы,
Поруганной царем фракийским зверски,
И вот она рыдает, соловей
Пустыню вечным пеньем наполняет,
Как будто целый мир ушам нечистым
Кричит: "Фьюить - Фьюить - Фьюить".
Со стен в глаза бросались и другие
Обломки времени, что извивались,
Вопили, стены подавляя.
По лестнице прошаркали шаги.
Пылал камин, бросая свет на пряди
Ее волос, как языки огня,
Под гребнем вившихся, чтоб раскалить
Слова и в дикой ярости затихнуть.

"Под вечер расшалились нервы. Нервы.
Побудь со мной. Скажи хоть слово. Слово.
О чем ты думаешь? О чем? Скажи!
Я никогда того не знала. Ну о чем ты?"

Я думаю, мы на крысьей тропе,
Где кости свои мертвецы растеряли.

"Что там за шум?"
Под дверью ветер воет.
"О чем шумит, о чем так воет ветер?"
Да все о том же - ни о чем.

Ты
Ничего не знаешь? Ты ничего не видишь? Ничего
Не помнишь?"
Нет, помню:
Стали перлами глаза.

"Ты жив иль нет? Неужто голова твоя пуста?"
Однако
Ох Ох Ох Ох Уж этот Шекспи-ки-ровскиий Рэг
Так элегантен
Так умён
"Что же мне делать? Что же делать?
На улицу что ль выскочить в таком вот виде,
С растрепанными волосами? Что нам делать завтра?
И вообще что делать?"
Горячий душ с утра,
Коль будет дождь, машину подадут в четыре.
Мы будем в шахматы играть,
Тереть глаза, не знающие сна,
И стука в дверь, как прежде, дожидаться.

Когда демобилизовали мужа Лил,
Я ей сказала в лоб, без обиняков:
Прошу Поторопиться: Время
Альберт вернется скоро, пора бы за собою последить.
Он спросит, что с деньгами стало, которые при мне
оставил он тебе на зубы.
Давай-ка, вырви эти, Лил, сказал он,
И вставь нормальные, а то смотреть, ей-богу, тошно.
Подумай о бедняге, я сказала, Альберт
Четыре года вшей кормил, ему, конечно, хочется пожить,
Не будет радости с тобою - так с другими.
Ах вот как? - говорит она. А я в ответ: да, так и будет.
Она мне: буду знать, кому сказать спасибо.
И как-то странно на меня взглянула.
Не хочешь - как хочешь. Продолжай в том же духе,
Его отобьют, говорю, и пиши пропало.
Если Альберт бросит тебя, знай, что сама виновата.
Стыдись, я сказала, ты выглядишь, как старуха
(А ей только тридцать один).
Что теперь делать, сказала она с кислым видом.
Все от таблеток, я принимала их, чтобы вытравить это...
(У нее уже пятеро, когда Джорджа рожала, чуть не загнулась.)
Аптекарь сказал, что это совсем безвредно, а со мной вот что стало.
Дура ты, сказала я ей, набитая дура,
Для чего ты за него выходила, коли не хочешь рожать?
Прошу Поторопиться: Время
Прошу Поторопиться: Время
Альберт в воскресенье вернулся, и у них было жаркое,
Они позвали меня на обед, торопили, чтоб не остыло...
Прошу Поторопиться: Время
Прошу Поторопиться: Время
Спокночи, Вилл. Спокночи, Лу. Спокночи, Мэй. Спокночи.
Покойной ночи, леди, покойной ночи, дорогие леди, покойной ночи, покойной ночи.

III. Огненная проповедь

Речной шатер снесли, и кисти последних листьев
Цепляются за скользкий мокрый берег. Нимфы удалились.
О Темза милая, пока я песнь пою, смири теченье.
В реке не видно ни пустых бутылок, ни окурков,
Ни носовых платков из шелка, ни оберток, ни других
Свидетельств летних вечеринок. Нимфы удалились.
А с ними их дружки, бездельники, сынки директоров из Сити
Исчезли, не оставив адресов.
У вод Лемана я сидел и плакал...
О Темза милая, пока я песнь пою, смири теченье,
О Темза милая, негромким и недолгим будет пенье.
Когда порыв ударит ледяной,
Ехидный смех и лязг костей услышу за спиной.
В траве чуть слышно крыса прошуршала,
На берег брюхо скользкое втащив,
У вод безжизненного я сидел канала,
Удил за газовым заводом в зимний вечер,
Грустя о том, что брат-король погиб,
А перед ним король, отец мой, умер.
Белеет груда голых тел в низине,
На чердаке сухом скрежещут крысы
По сваленным костям который год.
Порою по весне мотор взревет
И загудит клаксон машины -
То к миссис Портер едет Суини.
Ах, льет лучи луна, блистая,
У миссис Портер дочка молодая,
Они в растворе соды ножки моют в мае.
Et O ces voix d'enfants chantant dans la coupole!

Грех грех грех
Фьюить фьюить фьюить
Поруганная зверски
Терей

О город-призрак,
Под бурой пеленой тумана в зимний полдень
Купец из Смирны мистер Евгенидис,
Небрит, с карманами, набитыми коринкой,
Все документы наготове: свободная торговля, Лондон,
Сказал мне на французском просторечье,
Что приглашает в "Кэннон-стрит Отель"
На ленч, затем уик-энд, конечно, в "Метрополе".

В лиловый сумеречный час, когда спина и взгляд
От стула и конторки оторвутся, а человечий двигатель дрожит
И ждет, как ждет такси, стуча мотором,
Я, Тиресий,
Мятущийся между своих двух жизней, я, слепой
Старик с обвислой женской грудью, вижу,
Как сумеречный час лиловый вновь ведет домой
Из плаванья матроса, и под крышу
Свою вернулась секретарша: разожгла
Плиту, готовит ужин, достает консервы.
А за окном полощется белье,
Трепещет на ветру, рискуя вниз сорваться,
Бельем завален и диван (кровать ее) -
Чулки, бюстгальтер, пара комбинаций.
А я, старик с увядшими сосцами,
Увидел все и предсказал конец:
Сам принимал таких гостей - юнец
Прыщавый - страховой агент, однако
Самоуверен и нахален до предела,
Как будто без него все страховое дело, -
Как брэдфордский миллионер без фрака.
Она устала, ужин завершен,
Он полагает, можно без опаски
Начать игру, ее ласкает он,
Она бесстрастно терпит эти ласки.
Он распалился: вот уж в наступленье
Идут, преграды не встречая, руки,
Он словно рад ее бесстрастью, лени -
Не ропщет самолюбие от скуки.
(А я перестрадал все наперед,
Как будто сам на том диване был,
Ведь у Фиванских я сидел ворот,
В Аиде среди падших я бродил.)
Он снисходительно ее целует
И прочь идет по лестнице впотьмах...

Еще не осознав, что он исчез,
Помедлила у зеркала немного,
Обрывок мысли в мозг ее пролез:
"Теперь все позади - и слава Богу".
Когда красавица, греху поддавшись вдруг,
Одна по комнате потом все ходит -
То прядь взовьет она движеньем рук
Бесчувственных, то граммофон заводит.

"Ta музыка подкралась по воде"
Вдоль Стрэнда, вверх по Квин-Виктория стрит,
О город, город, иногда я слышу,
Как сладостно вздыхает мандолина
На Лоуэр Темз-стрит, у пивной,
А там, внутри гудит народ хмельной,
Там рыбаки бездельничают днем,
А Магнус Мартир за стеной
Блистает бело-золотым огнем.

По взбухшей реке
Баржи плывут
Взопрела река
На воде мазут
Попутного ветра
Хлопая ждут
Широкие полотнища
Алых парусов.

Вниз по реке
Бревна плывут
На Гринвич минуя
Остров Псов

Вейа-ла-ла лейа
Вал-ла-ла лейа-ла-ла

Элизабет и Лейстер
От страсти сгорая
Плывут в челноке
Точно морская
Ракушка корма его
Красно-золотая.
Свежий юный ветер
Нагнетая волны
Несет их по реке
Мимо белых башен
Звон колокольный
Вдалеке
Вейа-ла-ла лейа
Вал-ла-ла лейа-ла-ла

"Родил меня Хайбери, совратили
Ричмонд и Хью... Деревья с пыльной листвою...
У Ричмонда чести меня лишили,
Раздвинув колени в узком каноэ".

"В Мургейте ноги мои, у ног -
Сердце. Он каялся, клялся в любви,
Плакал. А я проглотила упрек -
К чему изливать обиды свои?"

"Ha Маргейтских песках
Свяжу ничего
С ничем в пустоте.
Обломаны кости на грязных руках.
Мои старики из простых, из тех,
Кто не ждет ничего".
ла ла

Тогда в Карфаген я пришел

Сгорая сгорая сгорая сгорая

О Боже, Ты вырвешь меня
О Боже, Ты вырвешь

сгорая

IV. Смерть от воды

Флеб, финикиец, две недели как мертв,
Забыл он крики чаек и зыбь морскую,
И потери, и прибыль.
Подводные струи,
Шепча, ободрали кости его. Он тонул и всплывал,
Погружаясь в пучину, и путь совершил
От смерти к рожденью.
Ты, иудей
Иль язычник, держащий штурвал,
Вспомни о Флебе: и он был красив и, как ты, полон сил.

V. Что сказал Гром

Был отблеск факелов на потных лицах
Был сад морозной немотой объятый
Был стон бессильный в каменных столицах
А нынче плач и возгласы в темницах
И во дворцах а там вдали раскаты
В горах грохочет снова гром весенний
Он прежде жил а ныне умер
Мы прежде жили ныне умираем
Едва найдя в себе терпенье

Нет здесь ни капли воды только скалы
Камни безводье песок под ногой
Тропинка все дальше уходит в горы
Здесь думать нельзя скала под скалой
Губы хотя бы смочить водой
Высох пот и ноги вязнут в песках
Была бы хоть капля воды в горах
В гнилозубом рту мертвой горы пересохло здесь
Негде стать негде лечь негде сесть
И нет тишины в этих горах
Лишь сухой бесплодный гром
И нет одиночества в этих горах
Лишь красные мрачные рожи зло и глумливо
Ухмыляются из дверей глинобитных лачуг

Если бы вода
Вместо скал
Даже пусть вода
Среди скал
И вода
И весна
Ручеек среди скал
Или просто звук воды
Не цикад
И не пенье сухой травы
Хоть бы звук воды среди скал
Где поет отшельник-дрозд на сосне
Ток-ток тик-так кап кап кап
Но воды здесь не сыщешь нигде

Кто же тот третий, всегда идущий подле тебя?
Ведь нас только двое здесь,
Но когда вгляжусь в белизну пути впереди,
Вижу кого-то еще, всегда идущего подле тебя,
Невесомо ступает в буром плаще под капюшоном,
Не понятно, кто это - женщина или мужчина,
Но все-таки кто же идет подле тебя?

Чей зазвучал в поднебесье
Приглушенный плач материнский,
Чьи обрушились орды, роясь
На бескрайних равнинах, через расщелины лезут,
На горизонте пустынном и плоском кишат,
Что за город навис над горами -
Стены, камни, обломки падают в небе лиловом,
Рушатся башни
Иерусалим Афины Александрия
Вена Лондон
Призраки


Струясь со струн ее волос, парили
Скрипичных звуков волны в тишине,
А свет лиловый разрезали крылья
Нетопырей, висевших на стене
Вниз головами с лицами младенцев,
Вниз куполами в небе плыли башни,
Колокола пробили час вчерашний,
И голоса взывали из пустых колодцев.

В сей гибельной долине среди гор
В мерцании луны поет трава
Среди заброшенных надгробий у часовни
Пустынной, без окон, лишь двери хлопают
Да ветер здесь прибежище нашел.
Сухие кости не опасны никому.
На флюгере застыл петух
Ку-ка-реку ку-ка-реку
Во вспышках молний. И вот уж влажный шквал
Приносит дождь.

Ганг обмелел, бессильные листья
Дождя ожидали, а черные тучи
Над Гимавантом сгущались вдали,
И джунгли застыли, в тиши затаившись.
И тогда гром изрек:
Да
Датта : Что же мы отдали?
Друг мой, кровь сотрясает сердце мое -
Ужасную дерзость соблазна минутного
Не искупишь воздержанной жизнью ,

Только так и только лишь этим мы жили,
Чего не найдут ни в посмертных памятцах,
Ни в эпитафиях, задрапированных пауком-благодетелем,
Ни в комнатах наших пустых, которые вскроет
Тощий поверенный
Да
Даядхвам: Я слышал однажды,
Как в замке повернулся ключ, лишь однажды,
Мы думаем лишь о ключе, каждый в своей темнице
Думает лишь о ключе, смиряясь с тюрьмой
Только в полночь, и шепот эфира
На миг возрождает поверженного Кориолана
Да
Дамьята: Лодка ответила радостно
Рукам, управлявшимся мастерски с парусом и веслом.
Тихо было на море. Сердце могло бы ответить
Радостно и послушно забиться,
Сильным рукам покорившись.
Я удил на канале,
Сидя спиною к бесплодной равнине.
Смогу ли в порядок владенья свои привести?
Вот и рухнул в Темзу мост, рухнул мост, рухнул мост .
Poi s'ascose nel foco che gli affina
Quando fiam uti chelidon - О, ласточка, ласточка
Le Prince d' Aquitaine а la tour abolie
Эти обрывки я выудил из-под обломков
Тогда я вам это устрою. Иеронимо вновь безумен .
Датта. Даядхвам. Дамьята.
Шанти шанти шанти