среда, 27 ноября 2013 г.

Эзра Паунд Canto XXXVI

 В поисках света и справедливости (Опубликовано в журнале «Иностранная литература» № 12, 2013

Эзра Паунд (1885—1972), стоявший у истоков европейского и американского модернизма, выдвинувший идею обновления языка и образа (“make it new” — сотворить заново), позаимствовав идею вечного обновления у Чэн Тана, основателя китайской династии Шан[i], и, совместно с Р. Олдингтоном, Х.Д. [Хильдой Дулитл], которая в 1910 г. последовала вслед за Паундом в Лондон, и Ф.С. Флинтом, основал течения “Имажизм” (от английского слова “образ”), а затем Вортицизм.
Более полувека (первые “Cantos” были опубликованы в 1917 г.) Паунд писал свои «Песни»  — эпические по размаху и модернисткие по форме, в которых он сочетал принцип кинематографической фрагментарности, сравнение и противопоставление разных эпох, социальных и экономических систем, как основанных на справедливости (Конфуцианский Китай, Сиено-Леопольдинские Кантос, Америка времен войны за Независимость и первых президентов — от Вашингтона, Джона Адамса и Томаса Джефферсона до Эндрю Джексона и Мартина Ван Бурена), так и на деспотизме и «юзуре», стремлении к наживе.
В “Cantos” (“Песнях”, как известно, такое название дано главам “Илиады” и “Одиссеи” Гомера и “Божественной комедии” Данте), книге стихов, эпических по размаху, лирико-философских по форме, он пытался объять всю мировую культуру, историю и цивилизацию с древнейших времен до современности, перемежая цитаты из Гомера, древнекитайской поэзии и поэзии трубадуров.
В “Cantos” – множество языков, голосов, отголосков, тем – от сошествия в мир теней и странствия до злободневной политики и экономики. «Красота трудна», — писал Паунд в “Canto LXXIV”, обращаясь так же, как Йейтс, к декларации Бёрдслея и предвосхищая упреки в чрезмерной усложнённости. “Cantos” – это также своего рода «эпический перевод» или «эпос перевода», многоязычное интертекстуальное переплетение культур, где Паунд объединяет все виды перевода: от «маски» до аллюзии или цитаты и даже пародии. Для позднего Паунда важен «не столько перевод с одного языка на другой или из одной культуры в другую, сколько метаморфический переход из культуры в культуру или взаимодействие между ними. Таков метод “идеограммного” перевода Паундом жизненно важных культурных фрагментов и ценностей», — как замечает канадский исследователь творчества Паунда этнический китаец Мин Се[ii]. — Целью Паунда является слияние сжатых фактов и идей из разных культур в универсальную пайдеуму (paideuma), — термин, который Паунд позаимствовал у немецкого антрополога Лео Фробениуса, определив его как «клубок или комплекс глубоко коренящихся идей любой эпохи»[iii].
Странствие, причём не в пространстве, а во времени, в истории – не лейтмотив “Cantos”, но их поэтический мотив[iv]: совокупность основной темы, отношения личности художника к действительности, “поэтически понятого”, то есть не имитация реальности, но создание особой, поэтической, художественной реальности. Личность художника, его отношение к пространству и времени, а если шире — к бытию является, на наш взгляд, доминантным признаком поэтического мотива. Воплощение поэтического мотива есть его словесно-синтаксическая реализация в конкретном произведении, “разыгранная при помощи орудийных средств” (Мандельштам).
«Эпос – это стихотворение, вмещающее в себя историю», — писал Паунд в “Make It New” («Сотворить заново»)[v] и преуспел в этом. Его «Песни» вмещают историю от античности и средневековья до войны за независимость и провозглашения США и до современной истории, очевидцем и участником которой был поэт. Вместе с тем, реальная история переплетается с мифом, а миф вплетается в действительность.
            Так называемые «Кантос Джефферсона — Nuevo Mundo», опубликованные в 1934 г. под названием «Одиннадцать новых Кантос», продолжают тему революции Возрождения, как её назвал сам Паунд, перенося действие в Новый мир, открытый Колумбом, и посвящены американской революции и борьбе за демократию и социальную справедливость уже в новом государстве (включая борьбу с ростовщищеским процентом и всесилием банков), а также образу героя-искателя от Одиссея, Малатесты, до Джефферсона, Адамсов,  Джексона, Ван Бурена и предвосхищают более поздние «Кантос Адамса».  «Одиннадцать новых Кантос» основаны на переписке между вторым и третьим президентами США Джоном Адамсом и Томасом Джефферсоном (как раз в ту пору Паунд опубликовал книги «Азбука экономики» (1933) и закончил работу над книгой «Джефферсон и/или Муссолини» (1935), борьбе президентов Эндрю Джексона и Мартина Ван Бурена за контроль над Вторым Банком США, который возглавлял Николас Биддл, «Автобиографии» Ван Бурена и на других документах. По мнению Паунда, современники недостаточно оценили деятельность Джона Адамса как юриста борца за справедливость, человека, защищавшего демократию, принявшего участие в разработке конституции штата Массачусетс и США, написавшего преамбулу к последней, образованнейшего человека своего времени, мудрого политика, выступавшего против суеверий и предрассудков, врага коррупции, роста банковского процента и политических интриг (все это, по убеждению Паунда, олицетворял первый министр финансов США Александр Гамильтон, которого Паунд называет “Хамом“ (поэтому переводчик пользуется транслитерацией его фамилии как «Хамильтон») .
На этом фоне неожиданной может на первый взгляд показаться Канто XXXVI, большая часть которой является переложением Канцоны Гвидо Кавальканти “Donna mi prega”, написанной ок. 1290 г.  Однако для Паунда Кавальканти олицетворяет ясность мысли и творческую мощь, источником которой является любовь.  Эта песнь является гимном не только любви, но и энергии, свету и знанию, источником которого она является.  Примечательно, что Паунд возвращался к переводу этой канцоны в течение 25 лет, и задолго до этого варианта, в июльском номере журнала “Дайал” (Dial) за 1928 г. опубликовал другой перевод той же канцоны, в котором он следует строфике Кавальканти и почти везде сохраняет концевую, а нередко и внутреннюю рифму. В журнальной публикации Паунд приводит также оригинал и свой пространный комментарий, вернее, два комментария: в первом, он разбирает смысл и философские идеи, где сравнивает интерпретацию света у Кавальканти и у английского мыслителя  XIII в. Роберта Гроссетеста, который, как заметил В. Малявин, отталкиваясь от метафизики света неоплатоников, трактовал свет как изначальную «телесную форму», принцип движения физического мира и всеобщей иерархии вещей.  Паунд заметил, что Кавальканти, конечно, вряд ли читал труды епископа из Линкольна, но он читал подобную литературу, в частности Аверроэса и Альберта Великого, и по своим убеждениям был неоплатоником и эпикурейцем. Паунд замечает также, что Кавальканти необычайно точен в выборе слов и передаче оттенков смысла, но там, где он намеренно тёмен, не следует пояснять и просветлять смысл, так как это грозит упрощением. Во второй статье Паунд разбирает версификационные особенности канцоны, утверждая при этом, что канцона в поэзии – то же, что фуга Баха в музыке и что итальянский одиннадцатисложник ошибочно, по его мнению, переводится на английский язык пятистопным ямбом. Переводчик на русский, который обращался также и к оригиналу, отдаёт себе отчёт в том, что предлагаемый перевод является переложением переложения или имитацией имитации. В конце Canto XXXVI, видоизменяя письмо папы Климента IV королю Неаполя и Сицилии Карлу I, упрекающее последнего в том, что служба Сорделло недостаточно вознаграждена, Паунд вставляет: «КАРЛУ, Паршивцу из Анжу…/…то, как вы обращаетесь с людьми, постыдно…».
Что же касается документов, то Паунд не просто цитирует их, но, как справедливо заметила Марджори Перлофф, «…текст становится плоскостью лингвистических искажений и противоречий, заставляющих читателя участвовать в стихотворении как в действе…. Паунд сдвигает язык, чтобы создать новые языковые пейзажи». Более того, как далее пишет Перлофф, Паунд нередко  сознательно искажает латынь, либо дает не совсем верный перевод, либо переводит на современный разговорный английский, едва ли не слэнг, а нередко помещает рядом все три текста параллельно — латынь, итальянский и английский, причем подтексты, а нередко и основные значения, различаются. Когда же Паунду нужно усилить мысль или образ, он дает абсолютно точные цитаты и переводы из них.[1]

Эзра Паунд

Canto XXXVI

Коль просит донна[vi]
о той бездонной
Поведать страсти, что рвёт на части,
Она любовью зовётся гордо, и даже тот,
Кто отрицает её, сейчас
Услышит правду, но мой рассказ
Для посвящённых, я не надеюсь
Явить причины и свет глубинный
Душою низким и не желаю
Ни убеждать их, ни посвящать их
В её истоки и смысл глубокий,
В чём virtu[vii], сила сего явленья,
Того волненья и восхищенья,
Что выражает глагол “любить”,
Изобразить кто мог бы чувство?

Лишь память – место,
            где обретает
Любовь прозрачность[viii], как свет на тени,
Лиясь из Марса[ix], вживаясь в имя,
Тень облекает и зримый образ
В душе рождает,
а в сердце волю;
Из формы зримой являясь, что постижима,
Неуловимо живёт в сознанье,
не застывает, но невесома,
Не иссякая, сияет вечно
И из себя же самой рождает
Не восхищенье, но мысли свет,
Но ей подобья в природе нет.

Хотя не vertu, но рождена
Из совершенства, что ей не разум
Внушил, но в чувстве она видна.
Спасенья выше, она в сужденьях
Стремится разума внять советам,
Но в рассужденьях слаба, и в этом
Пособник слабость её, а сила,
Когда мятётся она в сомненьях,
Нередко к смерти её ведёт ‑
И не борьба с ней тому вина,
лишь отклоненье от совершенства.
Но да не скажет никто, что случай
Любовь рождает или что власть
Способна память у ней отнять.

Её рождает
избыток воли
Она не знает границ и меры,
Не украшает себя покоем,
Всегда в движенье, меняет краски,
Её бросает то в смех, то в слёзы,
Страх искажает её лицо,
неугомонна,
Но посмотрите, почти всегда
Достойнейшими окружена,
И свойством странным рождает вздохи
Тем заставляя искать в сознанье
Сей зримый след со страстью огнеродящей.
Непосвящённый представить образ
Её не в силах, сама недвижна,
Но всё влечёт, не шевельнётся
За наслажденьем иль с упованьем
То ль за великим, то ль малым знаньем.

Лишь из подобной природы лепит
Себе подобье, тем наслажденье
Неотразимей, никто не смог
Найти укрытье от красоты,
Но стрел поток её не слишком пока жесток ‑‑
Научен страхом, идёт пронзённый
За благородным сим духом следом;
С незримым ликом, дух постижим лишь,
Когда всецелым потоком белым
Достигнет цели. Кто призван духом,
Не видит формы, лишь эманацией
Его ведом.  От сути, цвета
Он отделён и различимый
В кромешной тьме, касаньем света
Всё проникает, отъединённый,
Не знает лжи и потому он
Достоин веры, и благодать
Лишь он единый способен дать.

Иди же, песня, вольна идти ты
Куда желаешь, столь ты нарядна,
Что знатоки лишь тебя оценят,
А с остальными не надо знаться.

“Престолами зовутся, рубины иль топазы”[x]
Не понят был при жизни Эригена,[xi]
“поэтому, возможно, его не заклеймили”
И посему искали манихеев,[xii]
Но не нашли, насколько знаю, манихеев,
А потому с проклятьями копали под Скотта Эригену
“Даётся власть лишь верным рассуждением
            и никогда иначе” ‑
Вот посему и медлили клеймить его.
Аквинский в вакууме головой поник.[xiii]
            Где, Аристотель, в вакууме путь?[xiv]
Sacrum, sacrum, illumination coitu. [2]
Lo Sordellos si fo di Montovana[3]
Из замка под названием Гоито[xv].
“Пять замков!
Пять замков!”
            (король ему пять замков подарил)
“Что, к дьяволу, я знаю о крашенье?!”
Его святейшество изволил написать письмо:
            КАРЛУ, Паршивцу из Анжу…
…то, как вы обращаетесь с людьми, постыдно…”[xvi]
Dilectis miles familiares…castra Montis Odorisii
Montis Sancti Silvestri pallete et pille…
In partibus Thetis[xvii]… виноградники
                                                земля возделанная
                                                земля невозделанная
                                                pratis memoribus pascius[xviii]
                                                с законной властью
Его наследникам обоих полов,
…Продал чертовы угодья через шесть недель
Сорделло де Годио.
                        Quan ben m’albric e mon ric pensamen.[4]

Перевёл Ян Пробштейн

Canto XXXVI
A Lady asks me
               I speak in season
She seeks reason for an affect, wild often
That is so proud he hath Love for a name
Who denys it can hear the truth now
Wherefore I speak to the present knowers
Having no hope that low-hearted
              Can bring sight to such reason
Be there not natural demonstration
               I have no will to try proof-bringing
Or say where it hath birth
What is its virtu and power
Its being and every moving
Or delight whereby ‘tis called “to love”
Or if man can show it to sight.

Where memory liveth,
               it takes its state
Formed like a diafan from light on shade
Which shadow cometh of Mars and remaineth
Created, having a name sensate,
Custom of the soul,
               will from the heart;
Cometh from a seen form which being understood
Taketh locus and remaining in the intellect possible
Wherein hath he neither weight nor still-standing,
Descendeth not by quality but shineth out
Himself his own effect unendingly
Not in delight but in the being aware
Nor can he leave his true likeness otherwhere.

He is not vertu but cometh of that perfection
Which is so postulate not by the reason
But ‘tis felt, I say.
Beyond salvation, holdeth his judging force
Deeming intention to be reason’s peer and mate,
Poor in discernment, being thus weakness’ friend
Often his power cometh on death in the end,
Be it withstayed
                and so swinging counterweight.
Not that it were natural opposite, but only
Wry’d a bit from the perfect,
Let no man say love cometh from chance
Or hath not established lordship
Holding his power even though
               Memory hath him no more.

Cometh he to be
               when the will
From overplus
Twisteth out of natural measure,
Never adorned with rest Moveth he changing colour
Either to laugh or weep
Contorting the face with fear
               resteth but a little
Yet shall ye see of him That he is most often
With folk who deserve him
And his strange quality sets sighs to move
Willing man look into that forméd trace in his mind
And with such uneasiness as rouseth the flame.
Unskilled can not form his image,
He himself moveth not, drawing all to his stillness,
Neither turneth about to seek his delight
Nor yet to see out proving
Be it so great or so small.

He draweth likeness and hue from like nature
So making pleasure more certain in seeming
Nor can stand hid in such nearness,
Beautys be darts tho’ not savage
Skilled from such fear a man follows
Deserving spirit, that pierceth.
Nor is he known from his face
But taken in the white light that is allness
Toucheth his aim
Who heareth, seeth not form
But is led by its emanation
Being divided, set out from colour,
Disjunct in mid darkness
Grazeth the light, one moving by other,
Being divided, divided from all falsity
Worthy of trust
From him alone mercy proceedeth.

Go, song, surely thou mayest
Whither it please thee
For so art thou ornate that thy reasons
Shall be praised from thy understanders,
With others hast thou no will to make company.

“Called thrones, balascio or topaze”
Eriugina was not understood in his time
“which explains, perhaps, the delay in condemning him”
And they went looking for Manicheans
And found, so far as I can make out, no Manicheans
So they dug for, and damned Scotus Eriugina
“Authority comes from right reason,
                never the other way on”
Hence the delay in condemning him
Aquinas head down in a vacuum,
               Aristotle which way in a vacuum?
Sacrum, sacrum, inluminatio coitu.
Lo Sordels si fo di Mantovana
                of a castle named Goito.
“Five castles!
“Five castles!”
                (king giv’ him five castles)
“And what the hell do I know about dye-works?!”
His Holiness has written a letter:
                “CHARLES the Mangy of Anjou….
..way you treat your men is a scandal….”
Dilectis miles familiaris…castra Montis Odorisii
Montis Sancti Silvestri pallete et pile…
In partibus Thetis….vineland
                                                land tilled
                                                the land incult
                                                pratis nemoribus pascuis
                                                with legal jurisdiction
his heirs of both sexes,
…sold the damn lot six weeks later,
Sordellus de Godio.
                Quan ben m’albir e mon ric pensamen.
 Original:
Donna me pregaDonna me prega, - per ch'eo voglio dire     d'un accidente - che sovente - è fero     ed è si altero - ch'è chiamato amore:     sì chi lo nega - possa 'l ver sentire!05   Ed a presente - conoscente - chero,     perch'io no sper - ch'om di basso core     a tal ragione porti canoscenza:     ché senza - natural dimostramemto     non ho talento - di voler provare10   là dove posa, e chi lo fa creare,     e qual sia sua vertute e sua potenza,     l'essenza - poi e ciascun suo movimento,     e 'l piacimento - che 'l fa dire amare,     e s'omo per veder lo pò mostrare. 15   In quella parte - dove sta memora     prende suo stato, - sì formato, - come     diaffan da lume, - d'una scuritate     la qual da Marte - vène, e fa demora;     elli è creato - ed ha sensato - nome,20   d'alma costume - e di cor volontate.     Vèn da veduta forma che s'intende,     che prende - nel possibile intelletto,     come in subietto, - loco e dimoranza.     In quella parte mai non ha pesanza25   perché da qualitate non descende:     resplende - in sé perpetual effetto;     non ha diletto - ma consideranza;     sì che non pote largir simiglianza.     Non è vertute, - ma da quella vène30   ch'è perfezione - (ché si pone - tale),     non razionale, - ma che sente, dico;     for di salute - giudicar mantene,     ch la 'ntenzione - per ragione - vale:     discerne male - in cui è vizio amico.35   Di sua potenza segue spesso morte,     se forte - la vertù fosse impedita,     la quale aita - la contraria via:     non perché oppost' a naturale sia;     ma quanto che da buon perfetto tort'è40   per sorte, - non pò dire om ch'aggia vita,     ché stabilita - non ha segnoria.     A simil pò valer quand'om l'oblia.  
     L'essere è quando - lo voler è tanto     ch'oltra misura - di natura - torna,45   poi non s'adorna - di riposo mai.     Move, cangiando - color, riso in pianto,     e la figura - co paura - storna;     poco soggiorna; - ancor di lui vedrai     che 'n gente di valor lo più si trova.50   La nova- qualità move sospiri,     e vol ch'om miri - 'n non formato loco,     destandos' ira la qual manda foco     (Imaginar nol pote om che nol prova),     né mova - già però ch'a lui si tiri,55   e non si giri - per trovarvi gioco:     né cert'ha mente gran saver né poco.     De simil tragge - complessione sguardo     che fa parere - lo piacere - certo:     non pò coverto - star, quand'è sì giunto.60   Non già selvagge - le bieltà son dardo,     ché tal volere - per temere - è sperto:     consiegue merto - spirito ch'è punto.     E non si pò conoscer per lo viso:     compriso - bianco in tale obietto cade;65   e, chi ben aude, - forma non si vede:     dungu' elli meno, che da lei procede.     For di colore, d'essere diviso,     assiso - 'n mezzo scuro, luce rade,     For d'ogne fraude - dico, degno in fede,70   che solo di costui nasce mercede.  
     Tu puoi sicuramente gir, canzone,     là 've ti piace, ch'io t'ho sì adornata     ch'assai laudata - sarà tua ragione     da le persone - c'hanno intendimento:75   di star con l'altre tu non hai talento.
Other translations into English

Other translations into English
Question Time






after Cavalcanti

The lady did ask, so here’s my answer:
it’s an accident. It’s arrogant, it’s severe,
maybe it’s from above. They call it love.
I’ll start the task, but please, the chancer,
the bully, best be absent. The accent here
is surely not on shove. They call it love.

This is theoretical science,
not duty or compliance, not plodding measure.
And who has the leisure for the fantastic?
This is the nature of it all, the ecstatic,
the energy defining love’s defiance.
Forget beauty or mythical quest: our reliance must rest on that treasure
that’s composed of atoms, on knowing pleasure through physicist tactic,
not romance, not the Church, not the vacuous vatic.

Love starts life where memory is already living.
It makes the most of its generous host: strikes it dead.
Love is formed, if I’m right, as clarity is formed by light –
by darkness, strife. Love’s the opposite of giving.
Its name’s a boast, its baby-clothes religious robes, red
for Mars, for fevered blight, for the more than war of its constant fight.

Love derives from vision, I mean optics, sight,
yet distorts the light reflected from what it sees.
Intelligence, it decrees, must be taken – and taken by force.
It’s soon hurt, of course:
it’s in foreign territory, powerless, panicked (eventually, every conqueror’s plight).
For intelligence, delight and love’s lethal look-at-me’s
are neither here nor there. Intelligence just searches, thinks. It can’t endorse
an image. It lets love depict the damage, howl itself hoarse.

Love, in reality, is not one of the senses –
it’s an appetite (I’m here to cite the current thinking).
Besotted with the now-or-never, it’s neither cute nor clever,
it separates salvation from sanity with refracting lenses,
calls open season on frivolous reason without the effort of blinking.
Vice is its “bestest friend forever and ever.”

Love’s power can overpower itself, flail out of hand,
but in the end it still can’t stand in reason’s way. Nothing’s that strong.
Love isn’t wrong, exactly, or against the natural order.
It’s just misdirected, distracted, beyond its rightful border –
but everyone here will understand
you’re unwomanned, your unmanned, if you’re out of control for long
(and you’re dead if you disobey love, if you can’t applaud her).

Love’s way of life is desire,
desire so strong it’s beyond right and wrong, all measure.
Love can’t fall asleep. At least, not that deep –
it has to be up, creating strife, harsh, abrupt, stoking its secret fire.
All along – mouthing its knowing song, crying, mocking pleasure –
love compels the loved to creep, retreat, contemplate the leap.

Well, it doesn’t last,
and no-one human is aghast at love’s brash actions.
The sighful dissatisfactions are known, too, to almost all –
the fierce gaze, the flat daze, the unreciprocating wall.
Mere anger is surpassed
by love’s vast rage, the range of its wrath. Yet love’s reactions
paralyse itself, full stop, at point of attraction; self-appal.
And then: nothing at all. Love can’t run for fumble or fun with any other –
it can’t walk, it can’t crawl.

From a corresponding sensibility, though,
love can attract the moment’s fact of a glance.
If it’s real to the eyes, love won’t jeopardise
the opportunity. Beauty, finally there for love, appears to love so gentle, so tender. It's so
lethal. Love’s attacked at the giving act of beauty’s award dinner dance.
Pierced by the prize, longing, yearning, subsides. Love falters, falls, dies.

No, you can’t understand love by just having a look.
Understand spotless white, say –  write that in your book – but don’t think you can comprehend
this little topic. (We’re coming to lecture’s end.)  Listen closely – abstract, essential, form
can’t be seen, even less its radiation. Its norm
is invisibility. Love is set in darkness – it’s been shook
from ordinary life, grammar, duty (a crook would tell you different, pretend
passion’s without end – half sweetness, half light). No, love is night of night, dark matter, torn
and tearing, anti-giving, anti-right – but I would say to the lady, I would say to the lady
from love, mercy is born.

Well, you can leave safely now, speech, song,
and go where you like. I’d be surprised,
once analysed, if a bard’s award wasn’t yours, a verse-celeb sinecure, a prof’s shiny gong
And if I’m wrong – if I’m wrong – this exclusive throng will still position pure cognition above what sells
Lady, I have no passion for anyone else.
Translated from Italian by Richard Price:
Translated into Englsih by A. S. Kline: http://www.poetryintranslation.com/PITBR/Italian/Cavalcanti.htm#_Toc161394257
Donna me prega, - per ch’eo voglio dire

Of an effect – that so often – is daring
And so haughty – he’s called Amore:
He who denies him – now realise the truth!
I speak – to those present – with knowledge,                  5
Owning no expectation – that the base-hearted
Can gain understanding through explanation:
Nor that – without practical demonstration
I have the talent – to prove at will
Where he lives, or who gave him creation,                    10
Or what his power is, or what his virtue,
His essence too – and his every movement,
Nor the delight – so that we say: ‘to love’,
Nor whether a man can show him to gazing.

In the place – that memory inhabits                               15
He has his station – and takes on form
Like a veil of light – born of that shadow
Which is of Mars – that arrives and remains;
He is created – has sensation – name,
From the soul, manner – from the heart, will.               20
And comes from visible form that takes on,
And embraces – in possible intellect,
As in the subject – location and dwelling.
And yet he has no weight in that state
Since he is not as a quality descending:                         25
Shines out – of himself perpetual impression;
Takes no delight – except in awareness;
Nor can scatter his likenesses around.
He is not virtue – but out of that comes
Which is perfection – (so self-established),                   30
And through feeling – not rationally, I say;
Beyond balance – yet proclaiming judgement,
That will itself – ’stead of reason – is valid:
Poor in discernment – so vice is his friend.
Oft from his power then death will follow,                   35
He’s strong – and, virtue opposing him,
Thus runs counter to what brings succour:
Not that he is by nature in conflict;
But twisted awry from true perfection
By fate – no man possessor of life can say                    40
That once established – he has no lordship.
Likewise he has power though men forget.

He comes into being – when will is such
That a further measure – of nature’s – at play;
Then he will never adorn himself – with rest.               45
Moving – changing colour, laughing through tears,
Contorting – the features – with signatures of fear;
Scarce pausing; – yet you will note of him
He’s most often found with people of worth.
His strange quality gives rise to sighing,                        50
And makes a man gaze – into formless places
Arousing the passion that stirs a flame,
(No man can imagine him who’s not known him)
Unmoving – yet he draws all towards him,
Not turning about – to discover joy:                              55
Nor minded to know whether great or small.
From his like he elicits – the complex glance
That makes – the pleasure – appear more certain:
Nor can stay hidden – when he is met with.
Not savage indeed – yet beauty his arrow,                     60
So that desire – for fear is – made skilful:
Following all merit – in the piercing spirit.
Nor can be comprehended from the face:
Seen – as blankness fallen among objects;
Listening deep – yet seeing not form itself:                    65
But led by what emanates from it.
Far from colour, of separate being,
Seated – in midst of darkness, skirting the light,
Yet far from all deceit – I say, worthy of trust,
So that compassion is born from him alone.                  70

Canzone, confidently, now you may go
Wherever you please, I’ve adorned you so
Your reasoning – will be praised by everyone
Who makes the effort to comprehend you: though
You will reveal no art to other than them.                      75

Note: Donna me prega expresses a view of Love, Amore, as a darkness born of Mars (17-18) not of Venus, which enters the intellect (21-28), displaces reason, and directs the will towards its likeness (57-66) a process which threatens a fatal (35) confusion. Noble spirits are stirred by it since it has virtues (69-70) but it tends to obscure the light of the intellect (36-56) and twist it awry. The challenge to reason is overcome only by self-control, and love’s delights have no ideal meaning. Dante took a fundamentally different position, where love is positive and progressive from physical to intellectual to spiritual realms. Guido’s characterisation of Love (64-68) forms a powerful image, and I would relate Guido to Marlowe and Shelley in his possible atheism, his proud individualistic character, and his political involvement, but above all in this sense of the dark chaotic forces which stem from passion, and can initiate the war of the head and the heart.



[1] Perloff, Marjorie. The Poetics of Indeterminacy: Rimbaud to Cage. Princeton: Princeton University Press, 1981.
[2] Свято, свято озаренье в соитии (средневеков. лат.). И Эригена, и Кавальканти понимали соитие как откровение и выражение священной тайны.
[3] “Все Сорделло родом из Мантуи” (см. комм. к ст. “Canto II”, ст. 4).
[4] Когда я глубоко погружён в свои богатые размышленья (прованс.) – строка из 21 канцоны Сорделло.

Примечания к вступительной статье:

[i] Чэн Тан – основатель и первый император династии Шан (1766–1122 гг. до н.э.), пришедшей на смену династии Ся, когда Чэн Тан сверг её последнего правителя, которого звали Цзе. Чэн Тан пребывал на троне с 1766 по 1753 гг. до н.э. Он был образцовым правителем, полностью принесшим свои страсти и чувства на алтарь народного блага. Во время сильной засухи, он повелел чеканить монеты и раздавать людям, чтобы те могли купить себе еду, но и это не помогало, пока принесенные императором жертвы не были наконец приняты Небом и не пошёл дождь. На своём тазу для омовений, Чэн Тан написал предостережение: “Обновляй!” (Примечание Бориса Мещерякова.)
[ii] Ming Xie. “Pound as Translator” // The Cambridge Companion to Ezra Pound / Ira B. Nadel, ed. ‑ Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 218.
[iii] Ezra Pound. Guide to Kulchur. New York: New Directions, 1968. P. 57. Сейчас так (Paideuma) называется журнал, посвященный изучению творчества Паунда.
[iv] Мы пользуемся понятием поэтического мотива, которое было впервые введено Вильгельмом Дильтеем, а в отечественном литературоведении разрабатывалось Веселовским, Богатыревым, Б.Гаспаровым, Б.В.Томашевским, В.Микушевичем, В.Рудневым и другими.
[v] Literary Essays of Ezra Pound // Edited and with an introduction by T. S. Eliot. ‑ New York: New Directions, 1954, rpt. 1985. P. 86.

Комментарии и примечания:

[vi] Примечания к Canto XXXVI:
Первая часть Canto XXXVI является переложением знаменитой канцоны Гвидо Кавальканти “Donna mi prega”, написанной ок. 1290 г.
[vii] Паунд сохраняет староитальянское слово “virtu”, обозначавшее “скрытую, тайную власть или мощь”, в отличие от современного итальянского и английского (“добродетель”), В Canto XXXVI Паунд употребляет два написания этого слова: “virtu” и “vertu”, в то время, как в журнальном варианте везде употреблено “virtu”, а у Кавальканти ‑ “virtu” и “virtute”. 
[viii] В оригинале и в обеих версиях переложения Паунда употреблено слово “diafan” (прозрачность как свойство), восходящее к Альберту Великому (1193‑1280), средневековому философу, который писал в “De Anima” (“О душе”): “Ибо мы видим не свет сам по себе, но в особом субъекте, и это – диафан”.  В древнегреческом “diaphaneia” означает прозрачность, diaphanes (откуда собств. diafan) -- прозрачный, букв. “явный насквозь” (сообщение А. Маркова).
[ix] Марс здесь употреблён как символ мужского начала в противопоставлении Венере, женскому началу. Сам Паунд заметил, что в канцоне Кавальканти имеется неоплатоническая иерархия человеческих способностей, построенная на предположении, что сознанье снисходит в материю через семь сфер сквозь ворота Рака: в Сатурне заключён разум, в Юпитере – практичность и нравственность, в Марсе – духовное начало, а в Венере – чувственное.
[x] Аллюзия на IX (61, 69) и XXX (66) Песни “Рая” Данте, который назвал Престолами седьмую сферу Рая, являющуюся частью райского космоса, в честь одного из девяти Ангельских чинов (по счёту третьего сверху). Впоследствии Паунд назовёт “Престолами” раздел Cantos.
[xi] Иоанн Скот Эригена (ок. 800 – ок. 877) – философ и теолог, ирландец по происхождению, но проживший большую часть жизнь во Франции при дворе Карла II (Лысого) и по преданию умерший странной насильственной смертью: его убили собственные ученики, а труп затолкали в винную бочку.  В средние века Эригену считали нетрадиционным философом и богословом, едва ли не еретиком, в особенности, его труды о Предопределении и о Евхаристии, которую он считал не более чем символом. Паунд приписывает ему изречение “Власть происходит лишь от верного рассуждения”, считая Эригену важным звеном в философии света неоплатоников. На самом деле “копали” не под Эригену, а под его ученика Эмори де Бене.
[xii] Манихеи – христианская секта, считавшаяся еретической. Подробнее см. Прим. к Canto XXIII.
[xiii] Св. Фома Аквинский (1225‑1274) – известный философ и теолог средневековья, автор “Summa Theologica” (“Сумма Богословия”). Паунд считал, что Аквинат слишком уповал на логику, риторику и отвергал “тайное” и поэтому всё ставил с ног на голову и таким образом, в своих построениях “пребывал в вакууме”.
[xiv] Паунд относился со скепсисом к “Никомаховой этике”.
[xv] Сорделло (1185?-1255?) – знаменитый итальянский трубадур, родом из Гоито, города и замка неподалёку от Мантуи.
[xvi] В 1266 г. папа Климент IV написал королю Неаполя и Сицилии Карлу I, упрекая того в негуманном и постыдном обращении со своими вассалами и воинами (разумеется, слово “паршивец” вставлено Паундом), в частности, папа корил Карла за то, что тот не наградил своего верного воина Сорделло, отличившегося в битвах при Беневенто и Тальякоцци. Через три года, в 1269 г. Карл начал раздавать поместья и награды и даровал Сорделло пять замков (Паунд цитирует и перефразирует указ Карла), рядом с одним из которых была деревушка Палена, славившаяся своими тканями и красильнями до XIX в. Сорделло же воскликнул: “Какого дьявола”! (Примечания Я. Пробштейна при участии А. Маркова.)
[xvii] Возлюбленному и известному воину…крепость Монте Одорисио / Монте Сан Сильвестро с Пальете и Пилой…/ В районе Фетиса… (лат.) – Крепости, которыми Карл наградил Сорделло.
[xviii] Лугами, лесами и пастбищами ( средневеков. лат.) – здесь и далее перефраз того же указа Карла.

вторник, 1 октября 2013 г.

Одухотворенная земля. О Сергее Владимировиче Петрове

Одухотворенная земля[1]

(О Сергее Владимировиче Петрове)


Сергей Петров принадлежал к тому же поколению, что и Аркадий Штейнберг. Они были родственны и по духу и по судьбе.  Духовная оппозиция не всегда выражалась в открытом противостоянии системе, но всегда в образе мышления и в слове. То, что слово есть дело, которому в бывшем СССР, придавали огромное значение, подтверждалось тем, что писателей и поэтов, как известно, преследовали, помещали в психушки, высылали в места необетованные, а нередко и убивали. Им приходилось нести двойное бремя, так как они уже добровольно заключили себя между строк. Судьбы их сложились по-разному — некоторые умерли молодыми, а иные, как Штейнберг и Петров, дожили до весьма почтенного возраста. Еще одной общей чертой судьбы этих поэтов было то, что никто из них при жизни не увидел ни книги своих стихов, ни тем более собрания своих сочинений. Их причисляют к неофициальной или маргинальной, ко второй культуре. Еще не так давно и Велимир Хлебников, и Осип Мандельштам считались маргинальными поэтами, а, как показано выше, еще во времена Некрасова Тютчев считался второстепенным поэтом. Известны и другие примеры: по воспоминаниям Липкина, Штейнберга и Тарковского, О. Мандельштам весьма критически относился к их поэзии, а однажды и вовсе спустил их с лестницы за то, что осмелились пожаловаться, что их не печатают; при этом он писал сочувственные рецензии на стихи Павла Кокорина (1913 г.) или А Коваленкова (1934).  Однако история литературы пишется не людьми, а временем.
Сергей Владимирович Петров родился в 1911 г. В Казани, но в 1927 г. его семья переехала в Ленинград. Петров закончил Петришуле и филфак Лениградского университета, специализируясь в скандинавских языках. Однако владел он двенадцатью языками и не только переводил исландские висы и поэзию скальдов, но и стихи Рильке, Малларме, шведского поэта Бельмана, два тома которого возил с собой все двадцать лет ссылки, польского поэта Болеслава Лесьмяна, и многих других, поскольку так же, как Штейнберг, вынужен был уйти в перевод и так же, как Штейнберг, не увидел при жизни собственной книги стихов. Разумеется, если бы стихи Штейнберга и Петрова печатали, они бы ни в коем случае не отказались от перевода: в отличие от Ахматовой, которая всегда относилась к переводу лишь как к средству заработка и, соответсвенно, бремени; для них же перевод был еще один живительный источник утоления духовной жажды, “тоски по мировой культуре” и беседа с близкими по духу поэтами через века и страны. Причем стихи каждого из них разительно отличались от переводов, общим же было то, что перевод помогал мудрым мастерам обогатить и разнообразить собственную палитру. Более того, по свидетельству Евгения Витковского, Петров писал стихи одинаково легко по-шведски, по-немецки и даже по-латышски. Он выучил латышский язык в камере у неграмотного (!) соседа-латыша, причем дайны Петрова в Латвии напечатаны.  По окончании университета в 1931 г., Петров преподавал шведский язык в военно-морском училище, но в 1933 г. был арестован, провел 3 года в тюрьме, а затем 20 лет в Сибири. Как заметила вдова поэта Александра Петрова, он всегда говорил, что «легко отделался» — всего три года тюрьмы да двадцать лет ссылки», приобрёл же неоценимый жизненный опыт, то есть и к испытаниям у Штейнберга и Петрова было родственное отношение. Однако были между столь близкими по духу поэтами и раличия.
Сергей Петров, любивший Босха так же, как и Штейнберг, в отличие от последнего, тяготел к поэзии державинской и до-державинской, к ораториальным формам (многие его стихотворения так и озаглавлены: “Псалом”, “Фуга”), к оде, к ораторскому жанру и даже к проповеди. Он изобрел новые поэтические жанры — фуга, концерт, симфония и, по свидетельству Витковского, записывал (до семи голосов) чернилами разного цвета, а при чтении вслух передавал это. На одном из таких чтений-концертов, имевших место дома у Витковского, Петров и Штейнберг познакомились лично. В своей поэзии Сергей Петров шел от метафизики, но не подражая, скажем, поэзии английских метафизиков, а возвращаясь к русской духовной поэзии 17-18 вв., при этом будучи истинным европейцем, привнёс в свою поэзию, причем не только в переводную, элементы архаики и барокко:
Мозг выполз, как в извивах воск,
епископ посох уронил.
Небось ты бог? Небось ты Босх,
Небось святой Иероним?

И ухо, полное греха,
горит, как плоть во весь накал,
и, сладко корчась, потроха
людей рожают, точно кал.
На арфе распят голый слух,
отвисла похоть белым задом,
пять глаз как пять пупов укрылись за дом,
сбежав с рябых грудей слепых старух.
И два отвесных тела рядом,
два оголенных райских древа —
долдон Адам и баба Ева,
она круговоротом чрева,
а он напыщенным шишом
бытийствуют — и нет ни лева,
ни права в их саду косом.
            (“Босх”, 1970.)

Работая на ритмическом и лексическом сдвиге, Петров “царапает” ухо и глаз читателя. Архаичная лексика, сочетающая высокий и простонародный штили, становится у Петрова новаторским средством обновления восприятия действительности так же, как, скажем у Тютчева, как о том писал в своё время Тынянов. Являясь прямым наследником Ломоносова и Державина, Петров, подобно Тютчеву, — “предельное разложение монументальных форм; и одновременно… усиление монументального стиля”. (Тынянов 51). Столь необычное в контексте своего времени (вспомним, что писали современники в 1970-х), стихотворение «Босх», являющееся характерным образцом Ut Pictura Poesis (что буквально переводится: “ в поэзии как в живописи”), озвучивает сразу несколько полотен Босха, но в центре, несомненно, триптих «Сад Наслаждений» и «Адрай» (у Босха всегда «Адрай» с упором на первый): именно поэтому в центре арфа как инструмент пытки и распятие и сцена грехопадения, простонародной своей лубочной лексикой переводящие картину Босха в российскую действительность. “Томимый духовной жаждой”, Петров необычайно зримо физиологичен. Эту черту верно подметил Валерий Шубинский, автор предисловия к единственной пока книге стихов Петрова, изданной в 1997 г. в Санкт-Петербурге: “Пожалуй, в этом особое свойство Петрова как поэта 20 века (сближающее его с поэтикой барокко и резко отделяющее от романтической и постромантической культуры прошлого столетия) — физиологичность, чувственность, с которой он воспринимает абстрактные идеи и понятия. Напомним, что именно это качество Т. С. Элиот считал признаком “метафизической” поэзии — в отличие от поэзии “рефлектирующей” (8). Следует уточнить, что поэт не только физиологично воспринимает абстрактные понятия, но и передает их — это его способ видения мира и поэтического мышления. Уточнить следует также и вывод Шубинского относительно еще одной верно подмеченной детали поэзии Петрова, а именно то, что “герой его стихов лишен бытовой биографии — это “человек без свойств”, переживающий в веках свою экзистенциальную трагедию, одновременно гневный Иов и Фома-невер, сующий перст в рану Бога, не пекущийся о земном отшельник и полный боли и страсти мирянин» (8). Герой Петрова скорее не “человек без свойств”, а всечеловек, как в средневековой мистерии — Everyman, и одновременно — лирический герой или, если угодно, “маска” (как у Паунда), за которой скрывается сам поэт, таким образом абстрагируясь от собственной боли и неудовлетворенной “духовной жажды”. Такой “маской” является и повторяющийся мотив Петрова “Аз усумнившийся”:

Аз, усумнившийся, гляжу в прозрачные леса
на дым зеленый рощ березовых, и все же
десницей Божьей провожу по коже
земли шершавой. А она колышет телеса
бугристые. И мир повис, как легкая слеза,
и жизнь моя трепещет, как ресница,
и я в глаза не знаю ни аза —
мне осень может и весной присниться.
(Псалом, 1942)

Современник и жертва сталинского террора, Петров просеял свою боль и сомнение сквозь сито времени и истории, как в другом «Псалме» (того же, 1942 г.):
Аз есмь ширококаменное море,
подобное Содому и Гоморре,
и, не успевший выйти из пелен,
аз, Боже мой, Тобой испепелен.

Но нет! Аз есмь Господен вечный град,
открытый тысячью и уст и врат,
и сколько сердце Божье не гневил я —
распутная блудница Ниневия —
есмь Божий город и безумьем горд,
в песках и роскоши блаженно распростерт.

Далее, взыскуя спасения града земного и обретения града духовного, поэт перечисляет все духовные и культурные столицы человеческой истории:
Аз есмь священный Иерусалим,
Господним гневом крепок и палим,
аз есмь Твой Гордый Рим и мудрые Афины,
орлиный клик и зрак совы,
и не сечет Твой меч моей повинной
в грехе склоненной головы.

Аз есмь, витийствуя и плача, Византия
с язычники и ангелы святые,
аз есмь Твоя последняя глава
той книги, что раскрыта, как ворота
церковные, и криворото,
как закоулками бредущая молва,
юродиво гугню про что-то,
лохмато-бородатая Москва.

Так, казалось бы общеизвестная идея о том, что Москва — третий Рим, принимает в стихотворении Петрова совершенно неожиданный поворот. Выходя на общечеловеческие выводы и перекликаясь с Державиным (“Я царь, — я раб, я червь, — я Бог!”), Петров, однако, не может прийти к гармоническому слиянию с Богом:
Пою псалмы, ревет моя триодь,
Как плоть стихирная: велик, велик Господь!
Греми ему хвалу, моя стихира!
А Ты — Ты в городах моих погряз.
А Ты — Ты нищий царь еси. И усумнихся аз.

Державину, поэту XVIII столетия, такое приближение к тайне и обретение истины, что было равнозначно обретению Бога в душе, казалось легким:
Тот, сердцем кто не познаваем
Твоим, но пламенно иском,
Вблизи Тебя неподалеку
И может быть легко найден,
Его душой кто прямо ищет.

Обрести Бога в душе стало гораздо труднее людям нового и новейшего времени, созерцающим, как “мы себя столь беспощадно строим”:
и что впадаем в смерть, как в бесноватый грех,
как бы в одну из тьмы прорех
на грубом рубище гноящегося мира.
И се есть, Господи, Твоя порфира!
(“Псалом”, 1942)

Сомнение — основной принцип Петрова. Он подвергает сомнению даже истину — ему не только “истинки на час, помилуй Бог, не надо”, и не только жизненной правды, которая всего лишь равна опустошающему и убийственному жизненному опыту, не выходя за пределы так называемого здравого смысла, он просит Бога избавить его даже от вечной истины:

МОЛЕНИЕ ОБ ИСТИНЕ

Мне истинки на час, помилуй Бог, не надо.
Я в прописи ее не стану проставлять,
общедоступную, – ну, будь она менада,
еще б куда ни шло, а то ведь просто блядь.

Гляжу на незатейливую шлюшку,
расставленную, как кровать,
и скучно верить мне в такую потаскушку,
и тошно херить мне желанье познавать.

Мне истины на жизнь, помилуй мя, не нужно,
она мне, как жена, едина и нудна,
недужно-радужна, всегда гундит натужно
и выпить норовит меня до дна.

От вечной истины мя, Господи, избави,
я на ногах пред ней не устою.
Но если в силах Ты, а я в уме и вправе,
подай мне, Боже, истину мою!
            (24 февраля 1975)

Таким парадоксальным образом поэт признает и принимает жизнь и свою бренность, стремясь открыть свою истину в сочетании Божественного и земного, не отрекаясь от самого себя, от своих страданий и от своего творчества, тем самым как бы отрицая идею Сократа из диалога Платона “Федон” о том, что истинный философ упражняется в умирании и для того, чтобы познать истину в чистом виде, душе следует разлучиться с телом, которое своими желаниями постоянно мешает ей. Несомненно, что Петров (так же, как впрочем, и сам Мандельштам) отверг бы идею Бродского о том, что “сочинительство стихов… есть упражнение в умирании”  (Из статьи о Мандельштаме, Бродский V, 92)[2] Сомнение, на мой взгляд, — источник его полифонизма и диалогизма:

Я не один. Я разный. Я из правды и вранья.
Я вече вещее и суд извечный воронья,
воронка и сосуд, пчела, и мед, и ячея,
конь и дуга, хомут и омут, вожжи и шлея,
разинутый мой рот грозит, как смертью полынья.
А сбоку рынок я, где праздничная толчея.
Нет, я не одинок: еще дружу с Авосем я,
и усумняются во мне, вкусив всего, семь Я.
(1-2-9 января 1965 – 1, 8 ноября 1966)

Каталогизация — один из приемов барокко, но Петров довел этот прием до совершенства, живописуя не только внешний мир, но и внутренний, разлагая на голоса своего “внутреннего человека” и вновь сводя воедино в контрапункте. Фуги, псалмы и концерты Петрова сочетают в себе ветхозаветную страстность с музыкальными принципами Букстехуде и Баха с тою лишь разницей, что полифонизм Петрова заключается не только в буквальном многогоголосии, а в принципе сомнения и отрицания как бытующих норм и представлений, так и мыслей, высказанных только что им самим. Петров ироничен и самоироничен:
Скорми сусальный пряник чудесам,
Сусанна моется как молится глазам.
Сам корочку кусай! Пусть время бородато —
и Хрон с ним! А зато я самсусам!
(Самсусам, “Фуга”, 1970)

В концертах и симфониях (о которых надо писать особо), полных ироничного блеска, буффонады, бурлеска и пародийности, Петров уже буквально многоголосен: так, “Антигероическую симфонию” (1976) исполняют по крайней мере шестнадцать голосов, каждый со своей темой и отношением к жизни:
ГЕНЕРАЛ:
При, тромбон, а ты, фагот,
не запаздывай на год!
Помогай вам бог Амур!
Дуйте эту часть в C-dur.

ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:
Обратите внимание, какая из C-dur’а
будет музыкальная процедура!


ТОЛКОВНИК:
Обратите внимание!
Какая мелодия!
Запросто, попросту,
глубина народная.
Песня во славу
женского пола,
песня, которую
поют мужики
и топочут, и топочут,
и гогочут,
и трепыхаются,
как петухи на курицах.
Волюшка-воля!
И нет житья!

TUTTI:
Ах ты, воля вольная!
Ах ты, доля женская!
Волюшка раздольная,
только нет житья.

ХОР:
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!

TUTTI:
По улице метелица,
как подстилка, стелется,
а стельная коровушка
мычит, да не телится.
Закрома зернистые,
утробушка амбарная!

ХОР:
Барыня, барыня!
Сударыня-барыня!

БАС:
Каждый день у ней в году
всё, что надо, на виду.
Подсобила бы судьба бы!
Ибо барыни суть бабы,
подавай им соловья!

ХОР:
Барыня ты моя!
Сударыня ты моя!

БАС:
Барыня с перебором,
извалялась под забором.

ХОР:
Барыня, барыня!
Сударыня-барыня!

БАС:
Барыня с буквы «б»,
накось кой-чего тебе.
Барыня тянет руку
и хватает эту штуку,
как ворона воробья.

ХОР:
Барыня ты моя!

Петров пародирует всё — от “оперного” Пушкина (то есть не литературные произведения, а скорее оперы “Евгений Онегин” и “Пиковая дама”) до современных бойких советских песен, от Тютчева до опер “Фауст”и “Риголетто”, до “Балаганчика” Блока, который, кстати, и является основным, так сказать, «объектом», поскольку Петров создаёт свой, современный, антиромантический балаган:
TUTTI:
Ах, с какой тоской,
с полной вытяжкой
кабак ревет,
питухи поют,
Петрушка бьет
и Петрушку бьют
на Тверской-Ямской
да на Питерской.

ТЕНОР (ПЕТРУШКА):
А балериночка
Мальвиночка,
ненаглядная девочка
идет по проволочке
в розовой юбочке
и кружевных панталончиках.
Сердце, тебе не хочется покоя.

TUTTI:
Сердце! Как тяжело на свете жить!

ТЕНОР:
Сердце! Вот, значит, ты какое!
Отказываешься, значит, мне служить.

TUTTI:
Ходит день-деньской
брав казак донской
в сбруе рыцарской
по Тверской-Ямской,
по Тверской-Ямской
да по Питерской.

ТОЛКОВНИК:
А балериночка
молча
идет по проволочке
и опускается
в черный ад
к арапу,
и длинноносый Петрушка,
как загрустивший Буратино
и потускневший
на похмельи
Блок,
боится сунуть нос
в их интимные отношения,
ибо он не сторонник реализма
и в балагане
у него
своя,
набеленная до боли,
нарумяненная до радости,
щемящая,
нос прищемляющая
правда.

БАС:
На земле весь род людской
пребывает в балагане
до последних содроганий.

TUTTI:
На Тверской-Ямской
да на Питерской.

ТЕНОР (ПЕТРУШКА):
Бегу бегом от жизни зычной
с засунутой в карман душой.
Я деревянный и тряпичный
с судьбишкой очень небольшой.
Так пусть же грянет гром кирпичный
и повернется вверх дырой,
к вам протянув, как руки, ноги,
языческие злые боги,
герой в страдательном залоге,
герой от горьких слез сырой
и в кровь расквашенный герой.

TUTTI:
Балаган ревет,
будто Страшный Суд,
где Петрушка бьет
и Петрушку бьют,
на Тверской-Ямской
да на Питерской.

Здесь диалогичность и полифонизм буквальны и выражаются в смешении стилей, ритмов, музыкальных и поэтических размеров, которые включают в себя и классический стих, и раешник, и частушку, и, как было сказано, оперу и советскую песню, причем совершенно в духе Паунда и Элиота, диалогизм воплощается в перекличке цитат, в том числе иноязычных, а “Толковник” и “Человек со вступительным словом” перемежают свободный стих прозой.
МЕДНЫЕ:
Были когда-то и мы гусаками…
Как нас дразнили на нашем веку!
Были когда-то и мы индюками!
В орденской мощи мы были и в силе,
павшую с клюва на шее носили
ленте подобную с кровью кишку.
Мы утопали и в славе, и в сале,
гогот гусиный шагал по земли.
Гоготом этим мы Римы спасали,
только вот третьего, ах, не спасли!

ПИИТ:
Лежит Петрушка, в гроб зажатый.
Любить – какое ремесло!
И с пьяной тенью провожатой
его в могилу понесло.

ЧЕЛОВЕК СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ:
Плачет кукольными слезами балериночка!
Очень хорошенькая, как картиночка.
И, как турецкий барабан, криволап,
в похоронную сторону драпает арап.

ТОЛКОВНИК:
Как уже было сказано,
то бишь сыграно,
трое в любовной драме покараны.
Любовь похоронят –
и будь здоров!

БАРАБАНЫ:
Трое одров!

TUTTI:
Были когда-то и мы барсуками
на лисьем, на рысьем, на волчьем меху.
В глазах окривелых торчали суками
и гайками жили со скрипом в цеху.
Мы испепеляли сердца без лучины,
на глупый предмет не расходуя дров.
Копыт не ломая, шагали мы чинно.

БАРАБАНЫ:
Трое одров!

Можно сказать, что это драма в стихах, можно сказать, что это поэма в том смысле, в каком мы называем поэмой “Мертвые души” и “Москва-Петушки”, а в целом это — симфония, как определил сам автор изобретенный им жанр.
В поздних “Фугах” он подвергает сомнению свою жизнь, свое творчество и, кажется, самого себя, перефразируя вопрос Гамлета: “Я иль не Я? Вот мой вопрос, и Гамлет/ идет, как лысый ворон, в уголок...” Петров переводит вопрос Гамлет в плоскость творчества и бытия и сам вопрошает: равнозначны ли “слова, слова, слова”, бытование в слове — бытию? “Хромая разумом, как человек Паскалев”, он, проходя через очередной круг сомнений, приходит к очередному утверждению: “и отвечаю: это, знамо, я”, чтобы тотчас же подвергнуть ответ сомнительной иронии: “Ох ты! Всечеловеческое знамо!/ Ты знамя беспросветного ума...” (“Я иль не Я?” Фуга, 1974). Знание, не одухотворенное верой, — “беспросветный ум”. Тогда человек становится всего лишь равен самому себе, которому Божественная истина не в подъем:
Кака далёко еще до Бога
И как близко нам до креста!
(Реквием 1972)
Уверовать в могущество и непогрешимость человека, поставить его в центре бытия и космоса – значит разрушить связь между Творцом и творением. Подобная самоуверенность человеческого разума привела к веку Просвещения, замкнувшему человека в самом себе, надолго изолировавшему его от всего Сущего и от самого себя. Бердяев в «Смысле творчества» пишет: «Пафос всякого гуманизма – утверждение человека как высшего и окончательного, как бога, отвержение сверхчеловеческого. Но лишь только отвергается Бог и обоготворяется человек, человек падает ниже человеческого, ибо человек стоит на высоте лишь как образ и подобие высшего божественного бытия, он подлинно человек, когда он сыновен Богу» (Бердяев 104). Поэтому вечно сомневающийся Сергей Петров несомненно ближе к Богу, чем его ни в чём не сомневавшиеся (по крайней мере вслух) удачливые современники: “И поют подонки, / голосочки тонки,/ Семки, Тоньки, Фомки…”, когда “В гробу везут чудовищное Было, / помнившееся над единым и одним”. Несомненно то, что “чудовищное Было”, оно же — “Было вонькое”, которое “хоронят по гражданке” и которому “не дают подонки в землю лечь” — это местное локальное прошлое, которое хотя и стало частью истории, но в вечности от него остается лишь смрадный след. Строка “помнившееся над единым и одним” выражает заблуждения и самообман нескольких поколений, не только Петрова. Однако он и тут верен себе и собственным сомнениям:
Ходи изба, ходи печь!
Былу нета места лечь.
(А следовательно, требуется сжечь,
и вместе с рукописями!)

Сквозь иронию, даже сарказм, выраженные, как это часто у Петрова, раешным стихом, частушкой, сбоем и сдвигом ритма, — вовсе нешуточная мысль о том, что даже такое-вот “вонькое” прошлое — было, и зачеркнуть его невозможно (а если попытаться сделать это, то лишь ценой забвения жизни нескольких поколений, среди которых авторы рукописей, которые, как нам известно, не горят). Следовательно историю, даже если она прошлась по нам самим, как танк, ни зачеркнуть, ни переписать невозможно. Поэт — он же Фома-невер, он же Самсусам — сквозь сомнение и отрицание приходит к утверждению:

А я Господних язв до дьявола приях,
и остаюсь я не во сне загробном,
а — как в беспамятстве многоутробном —
и в Божьих, и не в Божьих бытиях.
(“Надгробное самословие. Фуга”, 1975)

Следовательно, неприятие бездуховной действительности (“Избави, Господи, меня от современья”, “Истина. Фуга”, 1973) не означает для поэта бегства от нее. Напротив, он показывает ее через призму иронии, даже сарказма, пропущенных сквозь вечность, как в цикле “Киноцефалия”:

Киноцефалия! Большой сырой сарай,
Ты — слезный край платка, ты — латка к ране…
Афишкин голос и мартышкин рай,
Банальные бананы на экране.
.........................................................................
Библейский вечер с долгой бородой,
с хвостом в руке сопит в усы: Осанна!
Увидев, что у зорьки молодой,
Открывши кран, экранится Сусанна.
Заветов субтропический неон
Покрыл многоэтажные скрижали.
Библейский вечер! Он — всегда не он,
он есть Они, ну а они прижали
число к числу и слово к слову в строй
вогнали кулаком, пером, обухом.
Киноцефалия! Стоит сарай сырой
разбухшим до величия гроссбухом.
А мимо гамадрил идет домой
и одобрительно кивает брюхом.

Примечательно, что это стихотворение написано в 1965 г., до того, как Левитанский написал «Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!” (1970), а Бродский — «Осенний вечер в скромном городке” (1972), причем ритм последнего стихотворения разительно напоминает “Библейский вечер с долгой бородой”, однако Петров разбивает ритмическую однообразность стиха:
Киноцефалия
бежит за мной,
держа за талию
весь шар земной.
Мать твою молнию
И в шар и в ось!
Эх, кабы кол в нее!
Авось, авось!

Стихотворение “Киноцефалия” зримо так же, как и “Босх”, но в отличие от последнего, вечность в нем остранена современностью. Когда же ирония и сарказм кажутся поэту неуместными, он, подобно Давиду, вступает в открытый бой с Голиафом:

А я воюю. Нынче Рождество
справляют, как поминки, христиане,
и здраствует Христово естество.
А я воюю, только и всего.
Воюю на своем меридиане.
Воюю с естеством, с погодой и судьбой,
и человека я мешу, что глину.
Какой мне мир! Ой, караул! Разбой!
Собрался я всей крохотной гурьбой
да и заехал в морду исполину.
(“Рождественская фуга”, 1971)

И тем не менее, мужественный взгляд на мир и аскетичная самоотстраненность не затмевают в поэте веры и надежды:
Все думаю о том, как я умру,
подхваченный великой лиховертью,
воспринимая смерть как жуткую игру,
за коей следует мой путь к бессмертью.
Не может быть, чтобы я умер весь,
останется меня хоть малая частица.
Сознание мое хоть саваном завесь,
дабы я мог к бессмертью причаститься.
            (1983)

Припомнив “Памятники” Горация, Державина и Пушкина, читатель уже вправе ждать выводов и заключений, не зная лишь, что именно поставит себе в заслугу поэт, который и здесь остается верен себе и своему сомнению:
Моя злосчастная бессмертная душа
И после смерти ухитрится
Все повторить, сомнение глуша,
И жизнь моя посмертно повторится.

        В своей умной — даже многоумной —  и вроде бы сочувственной рецензии (“Новый мир” № 8, 1997) Н. Кононов пишет:
«Мышление в стихах Петрова подменено концентратом воображения — в этом их первобытная сила, витальная мощь, но также и слабость несвязности, некоординированности с рационалистической культурой (бытие тем и отличается от быта, что оно внятно, структурировано, имеет иерархии). Лирические темы, как и способ их воплощения, у Петрова всегда заострены, зачастую до публицистичности, они стремятся к кипению, но, увы, не вскипают (да простится мне этот физикализм, они лишь шумят глухим гулом белого ключа, когда мельчайшие пузырьки не могут подняться к поверхности и, захлопываясь на глубине, порождают перед началом кипения мерный гуд).” Выделено мной — Я.П.
В том-то и дело, что мышление в стихах Петрова не подменено, а замешено на концентрате воображения, выражено художественно, полифонически и метафизически столь мощно, что, пожалуй, и аналогов-то в русской поэзии двадцатого века не подберешь. Аналогом может быть лишь поэт такого размаха, как Державин, но — прошедший все круги земного ада, как Петров, который сумел не только подняться на поверхность, но и приобщиться — и приобщить нас (имеющий уши — да слышит!) Божественной истине — не просто кипящим, а раскаленным стихом. Это как истинный поэт — не филолог — верно поняла Елена Шварц в своей давней заметке о С.В. Петрове (“Камера Хранения” 1996 № 5). Поэтому и сравнения со стихами «ленинградских филологов, столпов гуманитарной науки и светочей образования” (Н. Кононов) неуместны — перед нами стихи великого поэта, а не филолога. Когда будет создана единая история литературы 20 века — без самиздата, тамиздата, андерграунда, маргинальной и прочей подпольной поэзии, Сергей Петров займет такое же достойное место в поэзии второй половины минувшего века, как ныне бывшие маргиналы В. Хлебников и О. Мандельштам.





[1] В несколько измененном и сокращенном варианте статья была опубликована в Новом журнале (№239, сентябрь 2005. сс. 225-243)   и на сайте Век перевода (http://www.vekperevoda.com/forum/viewtopic.php?p=32057#32057).
[2] По поводу перевода и о том, являлось ли для Мандельштама “сочинительство стихов” (сомневаюсь, что он принял бы такое определение своей деятельности) “упражнением в умирании” см. выше.